Глобус Израиля

Общество - Еврейские байки

Дронго - 19/04/13 18:27
Заголовок сообщения: Еврейские байки
Не раз приходилось читать и слышать удивительнейшие рассказы , которые рассказывают люди , и хочется поделиться услышанным . Итак :

А что такое?

Всё понимаю, всё могу человеку простить, кроме неблагодарности. Отменять свадьбу в последнюю минуту, выставлять нас на посмешище перед всей Одессой, довести Машеньку до истерики, а моего Сереженьку – до сердечного приступа, и всё из-за пустяка – этого я моему несостоявшемуся зятю никогда не прощу. Мы же взяли этого недотепу из общежития в одних кальсонах, одели, приласкали, как родного – и в ответ получили такое?! Да гори он огнем после этого, дрянь бесчеловечная!
Мы живем небогато. Сереженька мой работает бухгалтером в порту, а я, хоть и не старая еще, но здоровье у меня никудышное, еще с войны – мы тут в Одессе под фашистами не шиковали, вот я, видимо, и надорвалась. Так что живем мы на одну зарплату, не воруем, взяток не берем и другим не советуем. Но всё равно мы никогда ни в чем не отказывали ни Машеньке, ни теперь оборвышу ее – всё для детей, всё в них: лишнюю помидорку, еще одну сливку, последнюю галушку, а как же? Мать я или мачеха?! Кушай, донюшка, и ты, зятек дорогой, кушай во все зубы! Сам-то он, подлец, себя не прокормит на студенческую стипендию, а из родителей у него один только дед-инвалид, от кого ему ждать помощи, зятьку-то? Получается, только от тестя с тещей, да? Да разве ж нам жалко? Сереженька мой прикипел к нему душой, как к родному: где с математикой поможет разобраться, где по дороге с работы домой в общежитие его заскочит, фрукты ему с Привоза свежие закинет. Мы же думали, он свой, хороший – а он, гляди, какой фортель выкинул!
Я вот, если вы меня спросите, даже и не скажу, что нам всего обиднее: как он с Машенькой поступил, как нас на весь город ославил или в какие расходы вогнал – свадьбу-то мы отменили, а задаток в ресторан заплатили? Заплатили. Свадебные платья да костюмы молодоженам и себе справили? Справили. Кольца золотые им купили? Ясное дело. Господи, кто бы знал, в какие мы долги влезли, у скольких друзей-знакомых насобирали взаймы по полсотни-сотне! Я ж говорю, мы как на одну зарплату втроем жили, так и собирались вчетвером как-то куковать: когда еще эти студенты зарабатывать начнут! И всё пошло прахом. Ну, не сволочь он после этого?!
Только бы не оказалось, что Машка беременна от этого ирода – Сереженька этого просто не переживет! Я и так в его сторону глядеть боюсь: третий день лежит Сереженька на тахте, уткнувшись в стенку, и зубами скрипит. Его можно понять: единственную дочь так опозорили – и за что? Ведь никто из нас ни в чем перед зятем нашим драгоценным не провинился: наоборот, не знали, где лучше его посадить, чем вкуснее угостить, что еще для него сделать! Пылинки с него сдували. Рубашки его с протертыми воротничками я сама, этими вот руками по ночам латала, а когда уже ничего не помогало, Сереженька водил его в магазин и покупал две рубашки: себе одну и ему одну – чтоб, значит, самолюбие его грошовое не задеть. Ах, чтоб он уже сказился, мерзавец этакий!
Всё из-за деда его подлого. Да, я ж не сказала: когда мы уже о дате свадьбы сговорились, мы деда его сюда вызвали из Хацапетовки его занюханной. Билеты ему в оба конца на поезд оплатили, а как же! У себя его приняли, на тахте этой самой, где Сереженька сейчас с зубных протезов эмаль сгрызает, постелили. Стол ему с Привоза накрыли – всё честь по чести, мы ж теперь, как-никак, одна семья, нет? Сереженька этого сморчка плюгавого на вокзале сам встретил, с работы специально отпросился, домой к нам на такси его привез, не на трамвае, упаси Бог!
Сидим мы, значит, все вместе, чаевничаем, а дедуля, гляжу, всё на руки мои косится. Ну, мне стыдиться нечего: руки у меня трудовые, не барские, с суставами опухшими – а откуда взяться здоровым суставам, когда я всю жизнь только холодной водой что полы мыла, что простыни стирала – теплой воды еле-еле на Машеньку хватало.
Что он, думаю, гриб хацапетовский, такого в моих руках увидел, что глаз оторвать не может?
Заметил он, что мне не по себе стало.
- Вы, Алена Петровна, наверное, думаете, что это я на ваши пальцы уставился? – говорит дедуля.
Это называется, догадался.
- Да вот, дедушка, – отвечаю я, – не скрою, думаю.
- А я на ваше кольцо смотрю, если честно, – признается он.
Ну, надо же! Я это кольцо с незапамятных времен ношу. Да и цена ему, я уверена, рублей двадцать в базарный день: оправа у него потемневшая, а камень, хоть и большой, но, наверняка, стекляшка. Стыдоба, а не кольцо, а что ношу его – так нет у меня другого: с одной зарплаты бухгалтера в порту сильно не пошикуешь. Мы когда с Сереженькой женились, у нас даже на обручальные кольца денег не было, нас так расписали. Тогда другое время на дворе стояло. После войны вообще многое проще было, чем сейчас. Это теперь они еще не женаты, а костюмы и кольца изволь им от своих доходов справить, а нам тогда самое главное было – чтоб жить вместе, а что на ресторан денег нет, так это ерунда: на весь двор свадьбу гуляли.
- А что кольцо-то? – удивляюсь я. – Ой ты ж, Господи, на какую вы ерунду, дедушка, внимание обращаете? Хотите, я его сниму и вам дам, чтоб вам удобнее было его разглядывать?
- С удовольствием, – отвечает.
Смотри, какой старичок любознательный попался! Оно ж, конечно, после Хацапетовки в жизни всё интересно. Но, однако, снимаю я колечко и в его дрожащую ладошку кладу. Только неловко мне: еще подумает, что мы нищие, раз я такую чепуховину на пальце ношу.
Склонился дедуля над кольцом, рассматривает его, оторваться не может. Даже лупу у Машеньки попросил.
- Сема, – слышу я сзади. Это Сереженька тоже забеспокоился за дедулю и к зятю нашему любимому обращается. – С твоим дедушкой всё в порядке?
- Да вы не беспокойтесь, дядя Сережа, – отвечает Сема. – Дедушка всю жизнь проработал ювелиром, с детства в родительском магазине крутился – ему, наверное, интересно на кольцо тети Олены посмотреть.
- Да что на него смотреть-то? – говорю я в сердцах. – Он что, хочет посмеяться над нашей бедностью?
Оторвался старик от лупы, на меня посмотрел.
- Над какой бедностью? – говорит он. – Да этому кольцу цены нет!
Рассмеялись мы.
- Путаете вы что-то, дедушка, – говорит Сереженька. – Я когда с Оленкой познакомился, это кольцо у нее уже было. Она его где-то нашла, так, Оленушка?
- Так, – говорю я. – Уже и не помню, где. Да что мы о ерунде какой-то говорим? Кому еще чаю?
Ну, Сереженька с Машей чашки мне послушно протянули, а эти двое, гляжу, шушукаются.
- Богатый город Одесса, – наконец, говорит ювелир наш недоделанный. – Восемьдесят лет я прожил, но никогда мне на улице такое богатство не попадалось. Не по тем, видать, улицам, ходил.
- Да что это за кольцо такое особенное? – не выдержала Машенька.
И то сказать, после меня кольцо-то ей достанется, вот и хочется девке знать, что ей в наследство перепадет.
- Кольцу этому не менее двухсот лет, – отвечает старик. – Оправа из белого золота. Очень тонкая работа, смею заметить. Ну, и сам камень. Зрение у меня, конечно, уже не то, да и лупа – не совсем тот инструмент, что требуется, но это чистейший бриллиант в три-три с половиной карата, насколько я могу судить.
Подумал и добавил:
- А судить я могу.
И снова замолчал. Нехорошо так замолчал, недобро.
- Ну, хорошо, – обратился к нему Сереженька. – Допустим, что так оно и есть, хотя, конечно, в вашем возрасте не грех и ошибиться. Но почему вы не верите, что Оленушка нашла его на улице?
- Я не верю? – встрепенулся старик. – Упаси Бог, кто вам такое сказал? Я просто говорю, что сам всю жизнь не по тем улицам ходил и потому фамильные двухсотлетние кольца, да еще и сделанные не то немецкими, не то голландскими ювелирами, никогда не находил. Вот неприятности находил, вернее, они меня находили. Фронт, арест, смерть жены и сына моего единственного – Семочкиного отца – меня тоже находили. А кольца такие – нет, не приходилось. Вы уж не гневайтесь на старика, хозяйка, если я что-то не то говорю.
Обиделась я. За несколько дней до свадьбы дочери, в собственном доме, да еще от желанного гостя такое выслушивать – любая бы обиделась!
- Я это кольцо ни у кого не крала, – говорю. – А что оно само свалилось мне в руки, так моей вины в том нет. Когда в декабре сорок первого евреев повели в Богдановку на расстрел, их прогоняли по нашей улице. Ну, мы и побежали смотреть. А евреи, как увидели, что толпа собралась на них поглазеть, начали нам свертки всякие бросать. Вот в меня это кольцо и угодило.
- Я что-то не пойму, – растерянно сказал Сема, – евреи что, бросали вам свои драгоценности, чтобы они фашистам не достались?
Сереженька мой от этого вопроса только крякнул. А старик вдруг расхохотался.
- Горе ты моё! – сказал он внуку. – Еврейские матери выкидывали из колонн в толпу своих новорожденных детей, надеясь уберечь их от гибели. А чтоб подобравшим было, на что кормить ребенка, матери клали в пеленки все ценное, что имели с собой.
Он помолчал и тяжело добавил:
- Фамильные кольца, например…
- Да что вы понимаете! – взорвалась я. – Мы сами на жмыхе и лебеде жили. Я, хоть и молодая тогда была, а до сих пор вся больная после оккупации этой проклятущей! Авитаминоз у меня хронический, вегето-сосудистая дистония и гипотензия, если хотите знать!
- Не хочу, – сказал старик.
- Что не хотите? – опешил Сереженька.
- Знать не хочу, – обронил старик.
Он поднялся из-за стола и посмотрел на Сему.
- Проводишь меня на вокзал? – спросил дед внука
Сема тупо переводил взгляд с него на меня и обратно.
- Погодите, – наконец, сказал он. – Дедушка, тетя Олена, не торопите меня. Я пытаюсь понять, что произошло. Тетя Олена, так вы кольцо из пеленки вытащили, а с ребенком… что вы с ребенком сделали?
- Семочка, ты не понимаешь, – попыталась я объяснить. – Тогда другая власть была, не наша родная советская! Мы и сами голодали, а за хранение еврейского ребенка фашисты могли всю семью расстрелять и хату спалить, им это было раз плюнуть. Мне тогда еще и шестнадцати не исполнилось, я жить хотела. А тут в пеленке орет обрезанный младенец. Это ж смертный приговор мне, и не только мне, а всем близким!
- Так вы что, в мусорный ящик кричащего ребенка засунули или обратно в колонну кинули? – спросил Сема, как-то странно сгорбился и, не дожидаясь моего ответа (а что я могла ему ответить?), вышел из комнаты. И дед его ушел за ним. Не прощаясь и не подав руки ни мне, ни Сереженьке, ни даже Маше.
На вокзал они, наверное, ушли. И, главное, поезд на Хацапетовку идет только утром, так они, получается, всю ночь на вокзале на твердых скамейках сидели.
На следующий день Сереженька с утра бросился в Семин институт, в общежитие – нет нашего зятя, словно его земля поглотила! Подошел день свадьбы, мы, как дураки, поперлись в ЗАГС – ну, а вдруг? Нет, не пришел Сема. Сволочь такая!
Мне что обидно? Опозорил он нас, в расходы ввел, Машеньку бросил – всё так. Мне другое обиднее всего: он ведь, гад, всё это в отместку мне! А что, что я такого сделала? Обшарила пеленку и выбросила ребенка обратно, да? Так ведь нас там несколько сотен женщин стояло, и все, все до единой сделали то же самое: пошарили в пеленке и вернули ребенка матери. Понимаете, все до единой! Так почему же только мне одной это аукнулось?!
Дронго - 19/04/13 18:37
Заголовок сообщения:
И еще

Я помню, что его звали Изя. Произносить это имя без акцента было бы предательством ко всему украинскому народу. Но вспоминая этого пацана, мне всегда почему-то хотелось назвать его Мотл. Никакое другое имя, кроме Мотл ему никак не подходило. Я совершенно не представлял, как он мог выглядеть в спортивном костюме, в спортзале вообще, да еще рядом со спортивным снарядом: берите фотоаппарат и снимайте: любой карикатурист позавидует. Я преподавал труд в украинской школе и этот Изя в ней выглядел как ортдоксальный еврей в церкви. Мастерcкие находились в отдельном помещении. Чтобы попасть туда, нужно было выйти из здания школы и пересечь двор. Изя появился в мастерской в начале учебного года, когда его класс еще не попал в расписание. Он прибежал на переменке, запыхавшийся, как будто за ним гналась стая волков.



-Это мастерская? А вы учитель? А можно я у вас посижу?
Ответы ему были не нужны. Он сел около верстака и внимательно наблюдал за каждым моим движением. Я готовился к следующему уроку. Большие глаза на худом лице, сутулая спина, спадающие брюки, которые были минимум на два размера больше и потому толстым ремнем собирались в гармошку на его талии.
-Тебя перевели сюда из другой школы? –спросил я, просто, чтобы спросить что-нибудь, – или родители получили здесь квартиру?
-А, - вздохнул он, мол, долго рассказывать. – Ой, а у вас часы есть? Я не опоздаю на урок? Они правильно идут? Если что, я могу починить. Меня дедушка научил. Он очень хороший часовой мастер. А можно я к вам буду приходить?

Получив добро, он довольный побежал в школу. Провожая взглядом эту странную фигуру, я понимал, что родители не просто так привели своего сыночка в новую для него школу, причем, зная заведомо, что ему здесь сладко не будет. Он физически совершенно не был готов к какому-либо сопротивлению от агрессии одноклассников. Весь его облик просто кричал: ну, ударь, мне же не больно, а тебе приятно. Но то, что он прошел боевой путь от первого класса до восьмого, говорит, что опыт у него есть.

На урок труда Изя прибежал первым и уселся поближе к столу учителя. Я обычно рассаживал учеников по списку – так я с первого занятия называл их по имени, глядя на место и подглядывая в журнал, чем очень их удивлял своей «хорошей памятью». Но это с новыми учениками, а эти были со мной с четвертого класса и я их всех знал как облупленных. Изя, конечно же, занял чужое место, но я решил его не трогать и оставил около себя.

Несмотря на то, что хозяин в классе был я, почти каждый старался зацепить Изю: кто ногой, кто бросит что-нибудь в его сторону. Я раздал детям заготовки, объяснил что и как нужно делать и начался урок. Я в это время мучительно думал, как защитить пацана без замечаний и нотаций. И тут верзила с квадратным лицом, мой старый «любимец», еле переползающий из класса в класс, подходит сзади к Изе и дает ему нравоучительный подзатыльник.
- Он тебя обидел чем-то?- спросил я. – Учти, оценка уже будет на бал ниже.
- Из-за этого ж..? –он запнулся, понимая, что чуть не сказал то, что говорит каждый день,- придурка? Я же легонько...
- За нарушение техники безопасности. Но я бы не сказал, что он придурок. Вот ты, например, умеешь часы ремонтировать? А он как и ты в восьмом классе, а уже кое-что делает профессионально.
- Часы ремонтировать? Это еврейская профессия.
- Первый раз слышу, что профессия имеет национальность.- Я старался говорить как бы шутливо, вовлекая в разговор других ребят. – Вот у тебя часы есть? Идут правильно? Получается, что если бы не евреи, как ты говоришь, то и часов бы не было?- Тут все начали смеяться, что мне и нужно было. Расчет был правильный и пацаны помогли мне учинить расправу над нарушителем техники безопасности.
Все сосредоточились на работе и вдруг Изя полез в свой портфель, вынул оттуда большое яблоко и подошел к своему обидчику:
- Яблоко хочешь? Ты бери, у меня еще есть.
- А мне, а мне? – заорали пацаны. – Изя вынул еще одно яблоко и отдал на его на растерзание. – А еще есть что-нибудь вкусненькое? – допытывались они. Изя вынул свой завтрак и отдал.
- Так не пойдет, - сказал я и вернул сверток Изе. Вы же знаете, что на уроке труда есть нельзя. Руки грязные, полно металлической стружки. Отравиться хотите? Но, я надеюсь, что вы Изю тоже чем-нибудь угостите?
- Он наше есть не будет. У нас сало, а ему нельзя.
- Почему нельзя? Я все ем. Только я не голодный.
- А сало вы где покупаете? –спросил я. – В магазине?
-Не-е, в магазине редко бывает хорошее сало. На базаре только.
-Так может евреям поручим сало разводить? Тогда все будут с салом. Как с часами.

Хохот начался дикий. Я понимал, что шутки мои могут окончится выговором на педсовете за сионистскую пропагаду, если дети донесут родителям тему наших занятий трудом.
Мне очень хотелось оставить их после урока и поговорить, но перемена маленькая и за пару минут ничего не скажешь. Кроме того, сложно придумать направление беседы, имея перед глазами яркого представителя непопулярного в стране народа. Откуда вдруг появилось столько нетерпимости к еврейскому мальчику? Я как-то не особо замечал на себе проявления такого открытого негативного отношения. Просто мы живем в окружении одних и тех же людей, обстоятельств и не замечаем происходящих изменений.
Когда я учился в школе в послевоенное время, у нас в классе было примерно до пятидесяти процентов евреев, а в некоторых классах и больше, но мне казалось, что было довольно ровное отношение друг к другу. Сейчас же во всей нашей школе учится не больше пяти человек. А слово «жидяра» произносится открыто, хоть и не относится конкретно к кому-либо. Не было раньше такого. Конечно, евреи пробили брешь в железной занавеске, подняли голову и начали пачками удирать из этой прекрасной страны к проклятым капиталистам, чем взбудоражили весь муравейник. Покусились на святое. Как же их начали унижать, публично издеваться! Скрывать свои чувства к ним стало незачем. Евреев откровенно не брали на работу, сокращали с должностей или просто увольняли. Как же! Евреи оставляли такую прекрасную и любимую родину и уезжали подальше от горячей любви. Это все обсуждалось дома, при детях и в красках. Представляю эту цветовую гамму.

И тут появляется это еврейское чудище, безобидное и безответное, еще и доброе. Как же его приятно обижать! Никому не жалуется, не кричит и не плачет. Красота!
Но поражало то, что Изя сам, интуитивно, нашел для себя форму общения с новыми «друзьями». Хоть он и видел, что я пытаюсь не дать его в обиду, но на меня он не расчитывал. Его оружие было – какая-то жертвенная доброта. Он не просто отдавал, все что у него было, он делал это настолько естественно, что к концу первой четверти многие перестали его обижать. Он даже стал реже прятаться у меня в мастерской на переменках, а налаживал с ними контакт сам. Чинил всем часы, старые, давно не работавшие, которые ему приносили из дома, он их забирал с собой и чинил. Конечно, делал это, в основном, его дедушка.

Первая четверть пролетела быстро. Но это для меня. Не уверен, что для Изи она тоже «пролетела». Я боролся с учениками за дисциплину. А он – за жизнь. Никто из родителей не приходил в школу, думаю, что он дома даже не жаловался на обидчиков. А обидчиками были все - кто более, кто менее, но все. Во второй четверти восьмиклассники знакомились со станками. Школьная мастерска - это не завод. Там стоит пару токарных «козочек», один фрезерный и то больше для показа, чем производства чего-то полезного. Покрутят пацаны ручки станков по очереди и довольные уходят, забывая, что и зачем они крутили.

Изя начал бегать в мастерскую после уроков. И то покажите, и это, эскизы научился читать, резцы устанавливать. Худючий, светился весь, не жрал ведь целый день – своих «друзей» подкармливал. Я оставлял ему то яблоко, то пару печеньиц и силой заставлял съесть. «Не, не, я сыт, я только что объелся». К концу второй четверти он уже работал на станке сам. Приносил какие-то эскизы, получал «добро» и точил. Я готовился к следующему дню и косил одним глазом в его сторону. Мне хотелось домой, но я не уходил. Покоряло его упрямство и желание эту штуку освоить. Побольше бы таких изь в наших школах...

В третьей четверти Изя в школе не появился. Расспрашивать я не хотел, слыхал только краем уха, что Изя – чуть ли не изменник Родины. Однажды, когда я закрыл мастерскую и пошел по свежевыпавшему снегу в сторону троллейбусной остановки, мне померещились сразу два Изи. Два совершенно одинаковых силуэта хорошо выделялись на белом снегу и двигались в мою сторону. Мы поровнялись и один из них протянул мне руку: «Здравствуйте. Я Изин папа. Хочу сказать вам огоромное спасибо за Изю. Он такой счастливый приходил домой последнее время. Мы уезжаем в Израиль. Вот только получили визы и пришли попрощаться с вами. Можно, мы вам напишем?». «Прощайте, может и увидимся, - сказал как-то по-взрослому Изя, - спасибо вам.»

Прошел год, наша семья уже приняла решение ехать в Америку к родственникам, которые бомбили нас письмами о нормальной жизни в той новой стране, но кто им верил? Мы стойко держались за те крохи благополучия, которыми окружили себя, и боялись с ними расстаться. Попрощались со школой спокойно, никто не уговаривал остаться, не ехать, подумать – да на фиг мы им нужны? Я и так почти один остался. Письмо с израильским штампом пришло неожиданно. Кто там в этой суматохе помнил об обещании написать? Писал мой бедный Мотл, как я «за глаза» называл его. Сначала он описывал, как им было трудно учить язык, найти жилье. Потом он перешел к главному.

«Работу я нашел раньше всех,- писал Изя. – Шел по улице и увидел через окно токарные станки. Это был маленький цех, где несколько рабочих с кипами на голове точили детали. Я сказал, что хочу у них работать. «Что ж ты умеешь делать, мальчик?» - спросил хозяин. «Давайте я лучше сделаю что-нибудь» - сказал я и меня пустили к станку, дали чертеж, я разобрался и быстро все сделал. «Где же ты этому научился? – спросил хозяин, - ты окончил колледж?». « Нет, это меня учитель труда в школе научил». Он внимательно посмотрел мне в глаза, как бы не веря, что я говорю правду, и сказал: «Повезло тебе с учителем, молодой человек. Выходи завтра на работу». Теперь я работаю, пока один в нашей семье. И зарплата хорошая, на все хватает. Спасибо вам за все. С израильским приветом от всей нашей семьи, ваш ученик Изя».

Мы перечитывали это письмо несколько раз. Как никогда раньше мне захотелось обнять этого несуразного маленького Мотлика и прижать к своей груди. Конечно, на то письмо я не ответил. Мы спешили, собирали чемоданы. Адрес тоже затерялся в суматохе. Но я знал, что Изя там не пропадет. И было приятно, что я хоть что-то сумел для этого сделать. Интересно, удасться ли мне найти работу школьного учителя в незнакомой Америке?
Дронго - 19/04/13 18:39
Заголовок сообщения:
И смешное

* КИШ МИР ИН ТУХЕС – поцелуй меня в жопу (идиш)


Дней, когда бы мне не гадили в душу, за время работы в московском такси, можно пересчитать по пальцам. Этот - не являлся исключением, однако, продуктом испражнения, в этот раз, явился скорее бальзам, нежели дерьмо.
День был самый обычный. Высадив пассажиров у Казанского вокзала и убедившись, что заменить мне их тут не кем, я поехал на стоянку Ярославского и Ленинградского вокзалов. Это с пассажирами туда ехать далеко и долго, а без них, всего несколько минут. Всех дел, развернуться на площади. А были мастера, которые умудрялись этот путь проделывать за час. С гостями столицы, естественно. И вряд ли бы об этом узнали, если бы не благодарный пассажир, накатавший эмоциональное письмо в управление, с просьбой поощрить отзывчивого водителя, успевшего к ленинградскому поезду. Поезд из Караганды опоздал, и у бедняги оставалось всего полтора часа, чтобы сделать пересадку. Если бы он знал, что перейти через площадь от одного вокзала к другому, всего десять минут.
И вот, стою я на стоянке в ожидании добычи, и добыча не заставила себя долго ждать. Садится ко мне женщина, вида довольно странного. Конечно, понятно, что человек, только что сошедший с поезда, особой свежестью не отличается. С этим у нее, как раз, все было в порядке. Она действительно не отличалась свежестью. Но вот взгляд, отличался какой то ненормальностью и эту ненормальность увеличивали необыкновенно мощные линзы ее очков. И, что еще бросалось в глаза, так это ее телодвижения, какие-то, неестественно резкие. Отнюдь не из праздного любопытства и, тем более, не из желания завести с ней знакомство, я поинтересовался, куда ее везти, а потому, что так предписывает инструкция. И это тот редкий случай, когда с инструкцией трудно не согласится. Ведь это хорошо для всех, когда таксист знает, куда нужно доставить пассажира. Ее реакция на мой, казалось бы, безобидный вопрос, ввергла меня в глубокое уныние своей неадекватностью. Подпрыгнув на сидении, она резко повернулась, сверля меня сквозь линзы, безумием своих глаз и выпалила:
- В Кремль, к Горбачеву!
Потом, не много успокоившись, она отвела от меня свой "взор прекрасный", обратив его в пространство и уже более спокойным голосом, продолжила:
- Всю дорогу, до самой Москвы, сионисты мне лучом жгли голову. Она начала, весьма назойливо, показывать мне-то место, которое пострадало от неведомой, лучевой атаки проклятых сионистов. В глубине души, я поблагодарил братьев сионистов за то, что они ограничились только головой. За то, сразу стало понятно, на какой почве, бабе крышу снесло.
- Меня зовут Нина Андреева, вы, должно быть, слышали, - не унималась бесноватая пассажирка.
- Что за вопрос, - ответил я. - Конечно, наслышан. Только вот не имел чести быть знаком лично. Не обратив никакого внимания на моё дружелюбие и изысканность манер, полоумное создание продолжало свою ахинею:
- Я должна заставить Горбачева избавиться от евреев. Кругом засилье сионистов, русскому человеку ступить негде. - Вот же, подумал я, какая у бабы нерпуха по жизни. Ведь это надо было ей сесть именно в мою машину.
- А скажите, пожалуйста, что лично вам плохого сделали евреи, ну не считая, конечно, того недоразумения с лучом. Может в щи нагадили ненароком? - спросил я, с подчеркнутым еврейским акцентом. Она, как и в первый раз, резко повернулась ко мне. Теперь её, не обремененный интеллектом взгляд, разбавляла еще и подозрительность.
- А вы, случайно, не еврей? - забеспокоилась она.
- Вот именно, что случайно. Вообще-то я, должен был, быть чукчей, так как очень люблю строганину. Но я еврей, и должен есть мацу и фаршированную рыбу. Кстати, тоже очень вкусно, рекомендую попробовать. А то, небось, надоели щи, да каша.
Я почувствовал, что меня несет, но ничего не мог с собой поделать. Ведь сама же нарывалась, бестия. Она явно начала нервничать. Взгляд ее, стал хаотически бегать так, как будто она искала помощи. В конце концов, она остановила его на моей визитке, прикрепленной к крышке бардачка, прямо перед ее носом. Достав из сумочки клочок бумаги и ручку, она принялась записывать номер машины и номер таксопарка.
- Я напишу вашему начальству, чтобы вас уволили, прокомментировала она свои действия. - Не возможно, что бы евреи работали в сфере обслуживания, а тем более в такси. Господи, подумал я, а где же нам еще работать, но вслух спросил:
- А почему в такси- то нельзя?
- Потому, что вы хотите извести русский народ!- Резко ответила она.
- Не извести, а развести…
- Скажите мне ваше имя, отчество и фамилию - явно не желая продолжать дискуссию, допытывалась пассажирка. - Тут мелко написано, я не вижу.
- Киш мир ин тухес! - Вырвалось у меня.
- Как, как? - Удивилась ябеда.
- Видите ли, понесло меня - я еврей, и имя, и отчество, и фамилия у меня еврейские. Зовут меня Киш, папу моего, звали Мирен, а фамилия моя Тухес.
- Все у вас не как у людей, и имена и фамилии. - Злобно прошипела она.
Тем временем, мы уже подъезжали к психиатрической больнице, на Загородном шоссе.
- Это не Кремль! - не без основания забеспокоилась она.
- Горбачев не принимает в Кремле, для этого у него есть приемная резиденция. Мы, почти уже приехали, а к Кремлю нас и на километр не подпустят - как можно убедительнее сказал я.
- Вы уверены? - видимо, все еще сомневаясь, спросила она.
- Абсолютно! - Я уже и сам начал верить, что приближающаяся психушка, это приемная генерального секретаря. Хотя иди, знай?
- Ладно, знаю я, вы, сионисты, так и ждете случая, чтобы напакостить русскому человеку.
Сказать честно, у меня озноб прошел по телу, от такой проницательности. Но виду, конечно же, я не показал, а наоборот, как можно уверение, попытался возразить:
- Но почему, вы все время обобщаете, почему, всех гребёте под одну гребёнку? Ведь, среди нас, есть тоже, приличные люди! Я знаю? Писатели, поэты, музыканты, артисты, в конце концов, кумиры ваши!
Сам не знаю, как, но я продолжал говорить с ней на жмеринском диалекте. И, что странно, она, никак не отреагировала на мои изощрения. Более того, она как-то сникла. Мне, даже, показалось, что она уменьшилась в размерах, и только очки, оставались неизменно большими.
- В этом-то все и дело, - обреченно произнесла она - вы везде лезете, лезете, всюду пролазите, занимаете собой все жизненное пространство. Один пролез, и норовит остальных за собой протащить. Вы везде. Русскому человеку, просто не остается места. Мы коренная нация, и что же, среди нас нет талантливых людей? Я знаю, вы все так считаете, мол, русские пьяницы и лодыри, а мы - золотой запас России. А чуть появится возможность, шмыг и в Израиль, с награбленным российским добром.
Мы уже ехали по аллее, ведущей к центральным воротам, а вдоль нее ровным строем по обеим сторонам стояли ухоженные деревца. Перед высоким забором из красного кирпича простиралась поляна с озерцом, предавая фасаду определенную респектабельность. Остановившись перед высокими металлическими воротами, я вышел из машины, предварительно навешав лапши пассажирке о необходимости оформления въездного пропуска, и направился к вахтеру, мирно опочивавшему в своей будке. Я, в двух словах объяснил ему ситуацию, на что он ехидно улыбнулся и сказал:
- У нас тут, система ниппель, туда дуй, а оттуда хуй, так что, добро пожаловать. Только я бы тебе посоветовал, сначала подойти в приемное отделение и переговорить с дежурным врачом. Объяснишь ему ситуацию, а он подготовит достойную встречу. Главное, чтобы без эксцессов обошлось, сам понимаешь, публика у нас тут непредсказуемая. Дежурного врача искать, долго не пришлось. Среди славянских лиц санитаров, его семитский лик выделялся, как вишня в манной каше. Мы сразу узнали друг друга, и я как есть поведал ему страшную историю своей несчастной пассажирки. Он, в свою очередь, азартно потирая руки, произнес:
- Да! Типично наш пациент. К нам вчера как раз, еще одного Горбачева доставили, теперь их у нас три. У нашей дамы большой выбор будет, давай завози. Возвращаясь к машине, я поймал себя на мысли, что уже начинаю сочувствовать, без пяти минут пациентки этого, прямо сказать, лечебного заведения.
Вернувшись к машине, я обнаружил свою пассажирку в той же позе, что и оставил. Во всяком случае, мне так показалось. Я подкатил к приемному отделению, где ее уже встречали санитары в штатском, то есть без халатов. За это время она не проронила ни слова и была вся, какая-то отрешенная. Автоматически расплатившись со мной по счетчику, она так же молча, вышла из машины и в сопровождении санитаров скрылась за дверями приемного отделения.

Прошло немногим больше месяца, когда меня вдруг вызвали к начальнику отдела эксплуатации. Это известие ввергло меня в состояние активного пессимизма обрамленного в ненормативную лексику. Среди таксистов, сей кабинет, пользовался дурной славой, и именовался не иначе, как "касса по выдачи пиздюлей".
- Телега на тебя пришла - сочувственно сказал начальник колонны. А в душе, уже, небось, подсчитывал бабки и глотал слюну в предвкушении коньяка, которым мне придется отмазываться. Всю дорогу до "недоброго кабинета", я отчаянно пытался вспомнить, где и когда я облажался, но так ничего и не вспомнил.
Постучав в дверь и услышав резкое "да", я осторожно просочился внутрь кабинета. Интерьер, отнюдь не отличался изысканностью, но и не наводил ужас своим скромным убранством. Орудий пыток, подобно тем, что я видел в популярном сериале " Семнадцать мгновений весны", я тоже не обнаружил. Немного успокоившись, я обратил взгляд на сидящего за небольшим письменным столом, мужчину средних лет. Вида, он был, совсем не начальственного. Более того, глядя на него, вообще трудно было предположить, что сидящий передо мной человек, в столь простеньком прикиде, имеет какое-то отношение к "Мосавтолегтрансу", и в частности к таксопарку. Он, даже на таксиста не походил, а уж на начальника отдела эксплуатации, совсем, по моим понятиям, не тянул. Максимум - мастер литейного цеха завода "Серп и молот". Знаки различия, как-то золотые украшения - печатки, перстни, цепочки и часы, напрочь отсутствовали, впрочем, как и платиновые запонки с бриллиантами. Меня опять охватила паника. Если он не берет взяток, значит, с ним не договоришься. Если берет, а драгоценности держит в наволочке, значит - умный, хитрый и осторожный, что тоже мало утешительно. И уж совсем хреново, если он кагебист в штатском. Пока я все это думал, он себе, что-то писал обыкновенной шариковой ручкой. "Паркер" с золотым пером, как у начальника колонны, в его руке выглядел бы, по меньшей мере, нелепо.
- Да - так же сухо, как и в первый раз, произнес он. От его красноречия у меня стали дрожать коленки, а с ними и голос.
- Здравствуйте, я Бунич из 3-й колонны, вы меня вызывали?
Он тут же оторвался от писанины, отложил ручку и откинулся на спинку кресла. Постукивая пальцами по столу, он, казалось мне, сканировал меня взглядом. Губы его бегали по смуглой морде так, как будто он собирался сейчас разрыдаться. Я точно знал, что не сделал ни чего такого, что могло бы заставить начальника отдела эксплуатации пустить слезу. Я даже с его женой не был знаком. Я вообще не знал, женат он или нет. Мне стало страшно! Пока мой организм тщетно пытался бороться с этим омерзительным чувством, кривляния моего визави закончились оглушительным взрывом гомерического смеха. Пока он хохотал, мой организм тотально победил страх, и я постепенно начал приходить в себя. Тем временем начальник отдела эксплуатации решил-таки сделать паузу и, наконец-то объясниться.
- Нет, я просто хотел выяснить ваше настоящее имя - с трудом подавляя очередной приступ смеха, сказал он - так как к вам обращаться, Борис Юрьевич Бунич, или все-таки Киш Миренович Тухес?

После того, как я рассказал ему эту историю, он дал прочитать мне кляузу от той бесноватой пассажирки. Содержание кляузы, представляло собой художественный интерес еще меньший, нежели все выше изложенное повествование, поэтому цитировать его не вижу смысла. Скажу только, что автор кляузы была сильно разочарованна тем, что таксист-еврей с неприемлемыми для русского человека именем отчеством и фамилией, обманом завлек ее в психбольницу, где все врачи тоже евреи. А Горбачев, к которому она так и не попала благодаря проискам сионистов, скорее всего тоже еврей, или татарин, но с этим она еще разберется.
Нахохотавшись, я покидал "нехороший" кабинет в хорошем настроении и с высоко поднятой головой, что дало мне возможность прочитать надпись на табличке, что я не мог сделать раньше по причине понурости.
А надпись на табличке гласила: *Зам. директора по эксплуатации Лифшиц Михаил Давидович".

ЭПИЛОГ

Через некоторое время Горбачев открыл границы и евреи рядами и колоннами хлынули "за бугор". Еще через время, и я стал гражданином Израиля. Правда, всего "награбленного российского добра", которое я прихватил с собой, были десять долларов, которые я заработал перед самым исходом на "скорой помощи", но это уже другая история.
Дронго - 20/04/13 7:27
Заголовок сообщения:
Чудесная байка с хеппи-эндом


В десятом классе Юру и Таню посадили вместе на предпоследней парте в среднем ряду. Если бы этого не произошло, вполне возможно они бы продолжали не замечать друг друга. Юра пришел в этот класс три года назад, но так и не стал своим. Был зациклен на математике и вообще по общему мнению держался немного высокомерно. Таня была своя, но особого интереса у мальчиков не вызывала. Не подумайте что она была уродиной. Наоборот.

Приятное круглое лицо, очаровательные ямочки на щеках, темные волосы, белые зубы, живые глаза. Но во-первых, она была слишком крупной, выше и крепче многих мальчиков в классе. Она говорила что кто-то в их роду был сибиряк. Во-вторых, однозначно была слишком серьезной. В-третьих, и это третье - самое главное, ее окружала аура неиспорченности и чистоты, которая юношей скорее отпугивает чем привлекает.

Приходилось ли вам сидеть за одной партой с крупной девушкой? Если да, вы наверняка знаете что это испытание не из легких. То и дело вас касаются то локоть, то плечо, а то и горячее бедро. В семнадцать лет такие прикосновения волнуют гораздо сильнее чем самое крутое порно в тридцать пять. Стоит ли удивляться что не прошло и недели как Юра в первый раз проводил Таню домой. Потом стал провожать каждый день, потом был приглашен посмотреть новый корейский телевизор с видиком и естественно приглашение принял. Родителей не было дома и наши герои долго и неумело целовались. С каждым следующим разом это несложое упражнение получалось у них все лучше и вскоре вполне логично завершилось понятно чем. В наш информационный век и Юра и Таня теоретически были готовы к этому событию. Теории вкупе с природным инстинктом, которым Б-г наградил каждого из нас, вполне хватило, чтобы не только не разочароваться друг в друге, но и продолжить столь увлекательные эксперименты с их молодыми телами.

Когда эффект новизны немного спал, появилось время для разговоров. Однажды, лежа на плече у Юры, Таня спросила:
- Куда ты будешь поступать? На мехмат?
- Никуда я не буду поступать, - подчеркнуто равнодушно ответил Юра и погладил Танину грудь.
- Я иногда не понимаю твои шутки ! Убери руку, тебе скоро уходить. Ты на самом деле не поступаешь?
- На самом. Меня никуда не примут. Наша семья уже два года в отказе.
- А что значит в отказе?
- Значит что мой дядя, брат моей мамы, давно живет в Америке. Лет двенадцать. Он зовет нас к себе, мы хотим уехать к нему, а нам не разрешают.
- А почему вам не разрешают?
- Моя мама долго работала зубным врачом в поликлинике военного училища. Ей сказали что она является носителем государственной тайны. Пожалуйста, никому в школе не рассказывай, а то у меня неприятности начнутся.
- Ну конечно, не буду. А как зубы могут быть государственной тайной?!... Ерунда какая-то, так не бывает. Зубами можно только кусаться. Вот так! - и показала как.

Разговор подолжился на следующий день на обратном пути из кино. Начала его Таня:
- Неужели из нашей страны уезжают навсегда? Это что всем можно?
- Я слышал что можно только евреям, - осторожно ответил Юра.
- А ты что еврей? Не может быть! У тебя фамилия украинская, Баршай. И мне девочки говорили что у евреев эти самые обрезаны, а у тебя нормальный.
- Ну, «бар» по-еврейски значит «сын», а «шай» значит «подарок». А этот самый не обрезан, потому что обрезание делают только верующие.
- Интересно! И сколько вы собираетесь ожидать пока разрешат?
- Никто не знает. Говорят что Горбачев будет отпускать. Тогда может быть и скоро.
- А что ты там будешь делать?
- Пойду учиться на Computer Science. Как это по-русски не знаю. Вроде программирования, но на другом уровне. Мне дядя сказал что меня с моими победами на олимпиадах примут куда угодно. Может быть даже в Гарвард.
- А ты сможешь? Там же все на английском...
- Дядя говорит что разговорный язык выучивается быстро. Самое трудное – сдать ТОЙФЛ. Это специальный тест на знание языка. Без него нельзя пойти в университет. Я к ТОЙФЛ с Еленой Павловной готовлюсь. Она уже подготовила несколько человек, которые я точно знаю сдали.
- Я тоже хочу учить английский и готовиться к ТОЙФЛ, - сказала Таня, - Когда ты идешь к этой Елене Павловне? Послезавтра? Я иду вместе с тобой.

Елена Павловна оказалась молодой рыжеватой женщиной, похожей на актрис вторых ролей в фильмах из жизни американской провинции. Она представилась, сказала что преподает в университете, быстро проверила Таню на вшивость, успела за это время множество раз улыбнуться и подвела итог:
- Ты, Таня, конечно, далеко позади Юры, но если будешь много работать, наверстаешь. Девочки вообще осваивают язык быстрее мальчиков. Можно попробовать.
- Елена Павловна, - сказала Таня, - я очень хочу с Вами заниматься, но боюсь что мои родители будут против. Они хотят чтобы я поступала на юридический и сейчас больше напирала на историю. Я и так в последнее время не очень, а тут еще и английский...
- Think positive! – сказала Елена Павловна и в очередной раз улыбнулась. – Попробуй с ними поговорить. Скажи что мальчик из твоего класса предложил тебе заниматься с ним потому что вдвоем дешевле. Про ТОЙФЛ не говори – и ты не объяснишь правильно и они не поймут. Еще помни что они твои родители и хотят тебе добра. А сейчас можешь посмотреть и послушать наш урок.

Когда после урока наши герои вышли на улицу в промозглую декабрьскую темень, Юра сходу спросил:
- Ты что на самом деле идешь на юридический? Туда же можно поступить только из армии, из милиции, из села или по большому блату. Слушай, кто твои родители?
- Мой папа служит в КГБ, он полковник. Мама – завуч в 12-й школе. Оба работают допоздна, а когда встречаются дома, каждый по привычке начинает командовать. Ничего хорошего из этого не получается. Поэтому они стараются бывать дома пореже. – Таня закусила губу, но быстро перестроилась, - Для нас с тобой это просто замечательно!

Слово «КГБ» в семье Юры всегда произносили тихо и с затаенным страхом. Поэтому в первую секунду ему захотелось просто убежать. Но тут он почувствовал теплую Танечкину ладонь в своей, вспомнил «Think positive» Елены Павловны и молча пошел провожать Таню. Было уже поздно, редкие прохожие словно призраки плыли в холодном тумане. Один из этих призраков, но покрупнее, нервно расхаживал около Таниного подъезда. – Это папа, - шепнула Таня и побежала.

- Кто это тебя провожал? – было первым вопросом Виталия Петровича, - потом он спросил, - Ты не замерзла?
- Нет, не замерзла. Мы были совсем недалеко. Это Юра Баршай из моего класса. Мы сидим за одной партой. Он предложил мне вдвоем заниматься английским с университетской преподавательницей, чтобы было дешевле. Я пошла с ним на урок познакомиться и посмотреть. Учительница мне очень понравилась и занятие тоже. Без английского сейчас никуда. Папа, ты не против?
- Как зовут преподавательницу? Понял. Дай мне денек-другой подумать.

На следующее утро Виталий Петрович, попросил своих ребят пробить по картотеке Юру и Елену Павловну. Сверх уже нам известного выяснилось что почти каждую неделю Юриной матери звонит человек с той же фамилией, что и ее девичья, и что родились они в одном городе. Одним словом, скорее всего ее брат. Предполагаемый брат, Грегори (Гриша) Бройдо, оказался математиком, работал на министерство обороны США и был одним из главных разработчиков сверхсекретной системы ЖПС, которая по разведданным была способна определить с высокой точностью местоположение любого объекта на земной поверхности независимо от скорости передвижения. С ним много раз пытались войти в контакт через бывших соучеников, друзей и девушек, но всегда безуспешно. Гриша славился нелюдимым характером. Никаких сестер в СССР за ним не числилось. Елене Павловне тоже звонили со всех концов света, но это были все ее бывшие ученики.

Виталий Петрович поразмыслил и решил идти к генералу. Благо они дружили еще с 1968 года, когда вместе участвовали в операции «Дунай» в Праге. Генерал внимательно выслушал Виталия Петровича и тоже попросил день на размышление. Вызвал на следующий день и сказал:
- Молодец, Виталий! Прошляпили наши сестру. Гриша ее в анкете не указал, а московские не проверили. Едут эти Баршаи вроде к тете в Израиль, а приедут к брату в США. До чего хитрожопый народ! Если бы не мы, все бы давно разбежались! Значит так. Оформляй Таню стажеркой, но сам понимаешь, ей об этом знать незачем. Пусть ходит на английский и не волынит. Без английского сейчас никуда. Платить будем мы.

Заниматься английским вдвоем оказалась невероятно увлекательно. Настолько увлекательно, что все остальное пришлось свести к минимуму, кроме секса разумеется. Зато секс и английский не просто сочетались, но и обогащали друг друга новыми яркими красками. Незатейливое английское "I'm coming" возбуждало Юру гораздо сильнее чем русское «Я кончаю». Однажды после нескольких "I'm coming" они уснули так крепко что проснулись около шести. Юра быстро натянул на себя одежду и выскочил из квартиры. На лестнице он столкнулся с здоровенным мужиком, несомненно Таниным отцом.

Виталий Петрович тоже столкнулся с каким-то мальчишкой. Короткий взгляд - и тренированная память мгновенно выдала фотографию из дела Юры Баршая. Будь Таня не его дочкой Виталий Петрович ровно через пять минут знал бы что делал этот сопляк в его квартире. Для этого существовали проверенные годами методы. Но для дочки они не годились. Откуда-то из глубины памяти всплыла презумция невиновности и необходимость понимать соответствие собственных выводов тому, что имеет место в действительности. Одним словом, получилось что в данном деле следствию нужно больше фактов. Нужны факты – будут факты, – подумал Виталий Петрович, - Для опытного оперативника это как два пальца обоссать. - Взял на работе жучок, поздно вечером установил его на лавочке напротив подъезда, где всегда сидели местные старухи, и в полдень следующего дня обосновался на детской площадке, которая была вне поля прямого зрения. Сел он так чтобы казаться пониже, а наушник спрятал под шапку. Включил. Старухи повели неспешный разговор о болезнях и соседях. Виталий Петрович почти задремал от их монотонных голосов, когда на горизонте появилась его Таня с тем самым мальчишкой и вошли в подъезд. За спиной у мальчишки болтался тощий рюкзак – однозначная примета разлагающего влияния Запада.
- Опять Танька своего хахаля повела. Почитай каждый день водит, - сказал голос в наушнике.
- Видно скоро в подоле принесет, - сказал другой голос.
- А может и не принесет. Евреи, они хитрые. От нашего уже давно бы залетела, - сказал третий голос.

Впервые в жизни у Виталия Петровича заныло сердце и стало трудно дышать. Он чувствовал себя преданым, униженным, обманутым. И кем? Собственной дочерью. Самым обидным было то что его, кадрового чекиста, уже черт знает как давно водил за нос какой-то сопливый еврей. Хотел было немедленно пойти домой и разобраться что к чему, но когда попытался встать, снова закололо в груди. Виталий Петрович испугался и так и остался сидеть на мартовском солнышке до тех пор пока из подъезда не появился Юра. В рюкзаке у него лежали два блина от штанги. Пару дней назад Юра нашел их недалеко от Таниного домы и оттащил к ней чтобы забрать позже. Под тяжестью блинов он согнулся в три погибели и еле переставлял ноги.
- Смотри как идет, - сказал голос в наушнике, - ровно как шахтер после смены.
- Так ты на девку посмотри, - сказал другой голос, - она ж как кобылица племенная и в самом соку.
- Заездит она парня, хоть и еврей - сказал третий голос, - и куда только его родители смотрят?!

Теперь сердце Виталия Петровича болело совешенно нестерпимо. Поэтому ему пришлось просидеть еще около получаса. За это время понял что дочка стала взрослой, и не появись Юра, появился бы кто-нибудь другой. Против природы не попрешь. Вспомнил как Юра выходил из подъезда, его согбенную фигуру, волочащиеся ноги и даже посочувствовал ему по-мужски. Так что эта беда - не беда. Настоящая беда что Танька спуталась с евреем и предателем Родины. - Пойдут слухи, полетят анонимки, ни к чему все это, - думал Виталий Петрович и решил что Юра должен исчезнуть и как можно скорее. Как? Очень просто – пусть уезжает в свою Америку. У Виталия Петровича сразу отпустило сердце. Он пошел домой, налил себе стакан коньяка, чего никогда не делал в будни, и проспал до утра.

На ближайшем совещании в райкоме он сел рядом с замначальника ОВИРА и проинформировал его что семье Баршай пора уезжать. Замначальника взял под козырек, а по пути на работу все думал сколько же Виталию Петровичу за это дали. Затребовал дело Баршаев, понял что брать с них нечего, решил что это сугубо по работе, успокоился, и зелеными чернилами наложил резолюцию: «Просьбу удовлетворить. К исполнению»..

Через два дня Юра влетел в класс за секунду до звонка с совершенно сумасшедшими глазами. Нацарапал записку и передал Тане. Таня прочитала:
- Нам дали разрешение, мы уезжаем. –
Таня написала в ответ:
- А я?

Если честно, Юра никогда не задумывался что будет после того как им дадут разрешение и отвечать Тане ему было нечего. Поэтому его аналитический ум начал решать поставленную задачу. Когда ответ был найден, прозвенел звонок на перемену. Таня вытащила Юру на улицу и снова задала тот же вопрос:
- А я?
- Если бы мы с тобой были мужем и женой, мне кажется тебя было бы можно вписать в кейс...
- Где же ты раньше был? – возмутилась Таня. После школы мы идем за паспортами и в три встречаемся у районного ЗАГСА. Не волнуйся, think positive! Знаешь где это?
Юра знал.

В ЗАГСЕ ближайшим возможным днем оказалось 13 мая, пятница. На него наши герои и назначили свое бракосочетание. Остановка теперь была за малым – сообщить радостную новость родителям. Подбросили монетку куда идти сначала. Получилось к Юриным. Юра позвонил и сообщил что приведет в гости одноклассницу. Мама послала папу за тортом и предупредила чтобы он молчал пока гостья не уйдет. Юра готовил речь и вроде все продумал, но когда вошли сразу выпалил:
- Это Таня. Мы женимся 13 мая. Танин папа работает в КГБ.
Сели пить чай.
- Танечка, что это у тебя за пятнышко на зубе? Пошли посмотрю, – сказала мама и увела Таню в другую комнату. Через полчаса они вернулись. Допили чай. Юра пошел провожать свою теперь уже невесту.
- КГБ с собой не повезу, - мрачно изрек папа.
- Повезешь, но не КГБ, а Таню, - возразила мама. Там такую девушку он не найдет, а уж жену тем более. Гриша уже сколько раз женат был?! И все неудачно. А эта нарожает тебе замечательных здоровых внуков.
- Откуда ты это взяла?
- Я видела ее зубы.

Прошло несколько дней и начались весенние каникулы. Таня уехала с классом на экскурсию в Полтавскую область. Спешить было некуда и Виталий Петрович шел со службы домой пешком. В стороне от дома ему бросилась в глаза чужая черная «Волга». - По мою душу, - почему-то подумал он, и оказалось не напрасно. На скамеечке около дома, где всегда сидели старухи, теперь сидел генерал.
- Садись, Виталий, - сказал генерал, - разговор есть.
Виталий Петрович сел.
- Уезжают, значит, Баршаи? Ты вроде должен быть в курсе дела... В курсе? Вот и хорошо. Твоя Таня за Юру Баршая замуж собралась. Уже знаешь? Еще нет? Значит я тебя первым поздравил. Москва Танино решение поддержала. Говорят свой человек в тылу врага никогда не лишний. Да не волнуйся ты, она же твоя дочка. Не пропадет. Иди наверх и собери какую-нибудь закуску. Твоя Антонина на подходе. Дай мне с ней поговорить. Сам ты не справишься.

Вернувшись домой с каникул, Таня набралась мужества и сообщила родителям о своих планах. Странно, но факт – они отнеслись к новости довольно спокойно. Мама, конечно, расплакалась:
- Танечка, зачем тебе уезжать? Что ты там забыла? У тебя здесь все есть и все будет.
- Мамочка, ну как я Юру одного отпущу. Посмотри какой он замечательный. Его там сразу какая нибудь миллионерша перехватит. Посмотри какая я дылда. Ну кому кроме Юры я нужна? Не волнуйся, я не пропаду. Я же ваша дочка, - и тоже расплакалась...
- Ладно, пусть приходит к нам. Посмотрим что за птица, - сказала мама.

Внушить Юре что с ее родителями нельзя спорить было трудно, но в итоге он пообещал. Познакомились. Сели за стол. Виталий Петрович опрокинул первую рюмку коньяка, потом вторую и немного расслабился.
- Где в Америке жить собираетесь?
- Сначала поедем в Нью-Йорк, а там еще не знаем.
- А чего же в Нью-Йорк? - проявил осведомленность Виталий Петрович, - Там же крысы по улицам бегают, в Центральном Парке ограбить могут в любое время дня и ночи, от реки воняет, смог, бездомные... Город желтого дьявола, одним словом.
Таня наступила Юре на ногу и он вспомнил что спорить нельзя. Поэтому с самым невинным видом задал вопрос:
- Вы наверное там были, Виталий Петрович?
- Да зачем мне там бывать? - почему-то обиделся будущий тесть, - Сейчас двадцатый век. Я газеты читаю, телевизор смотрю, кино. Там наши замечательные журналисты трудятся, держат нас в курсе дела. А я чего там не видел?
- А куда бы Вы посоветовали ехать?
Виталий Петрович задумался. В Техасе стреляют, в Майами сплошное блядство, в Чикаго мафия во главе с Аль Капоне. Вспомнился плакат хрущевских времен из серии «Догоним и перегоним Америку». Там тощая коровенка с серпом и молотом на боку бежала за здоровенной коровой с американским флагом. Подпись под плакатом гласила: «Держись корова из штата Айова». Чего хорошего в этой Айове Виталий Петрович понятия не имел. Поэтому он честно ответил:
- Не знаю, мне и здесь хорошо - и добавил, - ты, Юра, смотри Таню не обижай. Ты знаешь где я работаю, на Луне достану.
Таня с мамой в это время уже обсуждали платье для ЗАГСА, Юра думал только о том как хорошо бы было увести Таню в ее комнату. Последние слова Виталия Петровича прошли мимо его ушей, и вечер закончился мирно.

У многих девушек перед замужеством мозг сосредотачивается на предстояшей свадьбе и отключается от всего остального. То же произошло и с Таней с той только разницей что у нее для этого были веские причины. Со свадебной церемонией как таковой все было достаточно просто: фата, белое платье, белая «Чайка», белые розы... Но каким образом посадить за один стол отказников и чекистов не мог придумать никто. Ну как скажите офицеру КГБ чокаться с изменниками Родины? Коллеги не одобрят, не поймут и обязательно напишут телегу. А как отказнику чокаться с товарищем, который вчера приходил к тебе с обыском? А например, тосты? Каково, например, бойцу идеологического фронта поднять бокал за «следующий год в Иерусалиме»? А каково еврею-отказнику выпить за «границу на замке»? А музыка?.... Таня и обе мамы не спали ночами, но так и не смогли ничего придумать. Совсем расстроенная, Юрина мама позвонила своей тете в Днепропетровск предупредить что свадьбы скорее всего не будет.
- Деточка, - сказала тетя, - когда я была девочкой, у нас в Черткове на свадьбах, бармицвах и вообще на всех праздниках женщины и мужчины гуляли отдельно. Сидели за столами отдельно, танцевали отдельно, и всем было хорошо и весело. Если, например, свадьбу устраивали богатые люди, они снимали два зала – для женщин и для мужчин. Вы тоже можете так сделать. Снимите зал для наших гостей, снимите зал для тех, а жених и невеста будут переходить из одного зала в другой.
- Смотри, - подумала Юрина мама, - мы тут страдаем, а евреи все давным-давно придумали.
Ресторан с двумя уютными залами по разным концам длинного коридора нашелся уже на следующий день.

В день свадьбы на дверях одного из этих залов появилась красивая табличка с щитом и мечом. Чтобы никто ничего не перепутал. А за дверью шла свадьба по годами накатанному сценарию «Операция Выездная сессия». Назначили прокурора, заседателей. Генерал занял место судьи. Сначала судили молодых и приговорили к пожизненному сроку счастливой совместной жизни без права обжалования и досрочного освобождения. Потом уже судили всех присутствующих поочередно. Судья был снисходителен и приговаривал всех к огромному рогу в красивой оправе, который в незапамятные еще времена конфисковали у грузина-вора в законе. После того как рог обошел по кругу начали петь «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок» и «С чего начинается Родина» как бывало всегда, когда праздник удавался.

На другой двери был листок с крупной надписью от руки «ВОИР». За этой дверью гости почередно рассказывали об успехах своих родственников и друзей на всех континентах матушки-Земли и желали того же молодым. Потом танцевали «Хава Нагила» и «7:40». А сами молодые каждые полчаса переходили из зала в зал вместе с музыкантами. К полуночи музыканты прилично набрались и начали путать репертуар к крайнему недоумению гостей, которые в и в том и в другом залах мгновенно затихали и начинали тревожно оглядываться вокруг. Таню и Юру эта путаница очень веселила и почему-то из всей свадьбы запомнилась больше всего.

За следующий год молодые успели недолго пожить в Вене, довольно долго недалеко от Рима в Остии и наконец приехали в Нью-Йорк. Теплым майским днем Таня впервые очутилась на Бродвее недалеко от Уолл-стрит. Небо было голубым, в воздухе пахло жареным арахисом. Из небоскребов толпой валили люди и разбредались по многочисленным ресторанчикам. Мимо Тани проходили женщины в невероятно шикарных (как ей тогда казалось) деловых костюмах. Большинство из них были такими же крупными как она, а многие и покрупнее. -Мамочка, - подумала Таня, - я больше не дылда, я такая как все! Никогда и никуда я отсюда не уеду.

Сейчас Таня и Юра живут в Калифорнии. У них трое детишек. Юра пытается поднять свою IT- компанию, а Таня командует местным отделом кадров в компании с громким именем. Одним словом, обычная американская судьба. Иногда к ним приезжает Танина мама, иногда - Виталий Петрович. Он вышел в отставку и теперь директор внешнеторговой фирмы. На судьбу не жалуется. Елена Павловна продолжает готовить будущих студентов к тестам, но теперь из Новой Зеландии.

Да, совсем забыл. ТОЙФЛ, с которого все началось, и Юра и Таня сдали с баллом выше 600 с первого раза.
Дронго - 20/04/13 7:43
Заголовок сообщения:
Еврейские выкрутасы

АБСОЛЮТНО КОШЕРНАЯ ЖАРЕНАЯ СЕЛЕДКА (СВЯТОЧНАЯ ИСТОРИЯ)

Давно собирался рассказать эту историю, но никак не доходили руки. Вдруг
понял что она имеет непосредственное отношение и к Новому году и к
Рождеству и что рассказывать ее нужно именно сегодня.

Привели меня в Тель Авиве на день рождения к бывшему однокурснику.
Выяснилось что живет однокурсник в красивом зеленом квартале с красивыми
домами, как мне сказали, в стиле «бидермайер». Посмотрите на фото на
http://world.lib.ru/b/b_a/pictureweekly.shtml и поправьте, если я
перепутал. Не виделись мы наверное лет двадцать. Похлопали друг-друга по
плечу, поудивлялись про себя разительным переменам. Тем временем
подходит к нам щуплый невысокого роста человек. Именинник спрашивает:
- Колю Люлько помнишь? Я посмотрел – действительно Коля - и сразу
вспомнил.

Поступать в Харьковский университет Коля приехал из совсем уж глухой
провинции, может быть из крохотного городка на Сумщине, а может быть и
из села. Поступил, поселился в общежитии. С учебой у него не было
никаких проблем. Но ни с общежитейскими ни с местными не сошелся. Хоть и
по-разному, но и те и другие были для него, серьезного мужика,
раздолбаями. Зато задружил со студентами из Вьетнама, которые жили в том
же общежитии. На занятиях, в библиотеке и на улице вьетнамцы всегда
держались группой. И Коля с ними. Он и внешне не очень выделялся – такой
же маленький и субтильный. Когда он стал нахваливать жареную селедку,
публика поняла что дело зашло далеко, но насколько далеко не догадывался
наверное никто.

Был у вьетнамских товарищей замечательный обычай. Раз в неделю они
устраивали собрание и помимо всего прочего поочередно рассказывали о
своих нехороших поступках за прошедший период. На одном из таких
собраний юная вьетнамка повинилась что она не только влюбилась в Колю,
но и уступила его домогательствам. Рассказала откровенно и без дальних
околичностей как учил молодежь Дядюшка Хо. Подробности оказались такими
же незамысловатыми как и окружающая жизнь. Все произошло во время
новогоднего вечера, в пустой аудитории, на широком подоконнике. На
вопрос почему она туда пошла, девушка обьяснила что хотели полюбоваться
на заснеженную площадь Дзержинского с тринадцатого этажа. Площадь
действительно оказалась очень красивой. А остальное случилось как бы
само-собой.

Вьетнамку немедленно выслали на родину. Колю немедленно исторгли из
вьетнамской общины. Но только этим дело не ограничилось. Всякий раз,
когда Коля попадал в поле зрения вьетнамцев, они останавливались, дружно
протягивали в сторону змея-искусителя указующие персты и громко
скандировали: «Как не стыдно! Как не стыдно!». Потом Коля исчез. От
кого-то я слышал, что он перевелся в Днепропетровский университет.

Поэтому, пожав Колину руку, я только и смог спросить:
- Ну как ты? Осознал вину? Не стыдно?
Коля как был так и остался серьезным мужиком. Он даже не улыбнулся. Он
неодобрительно посмотрел на меня и сказал:
- Мне нечего стесняться, Я на ней женат. – и позвал, – Линь, подойди
пожалуйста к нам!
Подошла худенькая изящная интеллигентная вьетнамка. Коля представил нас
друг-другу. Обменялись какими-то дежурными фразами. Я с трудом дождался
пока мы остались вдвоем и спросил:
- Ты не шутишь?
- Да какие там шутки. Это вам было весело, а на меня насело КГБ. Шили
раскол социалистического лагеря. Грозили сроком и хотели чтобы я стучал.
Я поехал домой к матери, а она говорит: - Мой отец, а твой дед как
многие старые большевики был женат на еврейке. Поэтому я еврейка, и ты
еврей. Уезжай-ка ты в Израиль, здесь тебе теперь покоя не дадут. Изведут
как деда извели. - Я уехал. Послали меня изучать иврит в ульпан при
кибуце Кфар Гелади на севере Израиля. Приехал я туда, как сейчас помню,
вечером 6 января. Иду ужинать. Вокруг все чужое и все чужие. Захожу в
столовую и вижу Линь. Ну, разве не чудо!?. Ее история оказалась чем-то
похожей на мою. Когда-то ее дед странствовал по миру вместе со своим
лучшим другом Нгуеном, который впоследствии стал больше известен как
товарищ Хо Ши Мин. В Америке дед умудрился жениться на еврейке,
разумеется ярой коммунистке, и увез ее во Вьетнам. Нарожала она ему кучу
вьетнамских евреев, а те нарожали внуков и среди них Линь. После
скандального возвращения Линь собралась вся видная вьетнамская семья и
стала решать что делать. Сначала думали отправить на перевоспитание в
деревню. А бабушка сказала: - Давайте отправим ее к моей сестре в
Израиль. Климат там кошмарный, кругом враги. Пусть узнает почем фунт
лиха. – Ну, она не точно так сказала, но в смысле. Ты понимаешь. Вот так
мы и встретились, а через месяц поженились. Теперь у нас трое детей.
- Большие?
- Младшая еще в армии служит, а старший уже хасидский раввин. Он
прилично знает вьетнамский, поэтому его послали в Хошимин возвращать к
истокам местных евреев. Он старается не жаловаться, но евреев там не
густо. Кроме родственников можно сказать вообще нет. А он, когда уезжал,
был зеленый, наивный. Помню прилетел он туда в пятницу утром, после
наступления субботы вышел в город и на следующий вечер позвонил нам в
полном восторге: - Работы, говорит, непочатый край. Во всех окнах горят
свечи, а в городе ни одной синагоги. Ну не мог он представить что в
городе могут отключать электричество! Вот так и живем, - заключил Коля,
- пошли лучше выпьем. Здесь это называется «делать лехаим», но суть от
этого не меняется.

И мы выпили и повторили. Потом Коля пригласил меня на «лучшую в Тель
Авиве абсолютно кошерную жареную селедку». А мне пришлось отказаться
потому что рано утром я улетал. Но в следующий приезд я этим
приглашением обязательно воспользуюсь.
Дронго - 20/04/13 8:03
Заголовок сообщения:
Для любителей военной темы


Операция "Обрезание"

Отпуск 1991 года не был лучшим в моей жизни. Во-первых, он пришелся на
начало мая. Во-вторых, от купания в холодной воде у меня заболели почки,
и прямо с ялтинского пляжа я угодил в урологическое отделение
Симферопольской областной больницы. Представьте себе энергичного
молодого человека в палате на шесть коек и площадью 20 квадратных
метров. Мои глаза видели даже то, что меня совершенно не касалось.

Как-то утром моему товарищу по несчастью на койке справа делали
очередную процедуру. Я вроде смотрел на симпатичную медсестру и вдруг
понял, что средних лет сосед, представившийся Леонидом Марковичем,
обрезан. Тот перехватил мой взгляд, и когда сестра ушла, спросил:
- Что, никогда обрезанных не видел?
- Нет, видел, - ответил я, – мой дед, например, был обрезан. Ну, а отец
уже нет.
- Понимаю, - сказал Леонид Маркович, - меня бы тоже не обрезали, если
бы не большая международная политика. Я само-собой ничего не помню, но
знаю от отца. У него цепкая память профессионального военного.

Когда дело доходит до семейных историй и рассказчик не ограничен
временем, он начинает издалека. Леонид Маркович не был исключением из
этого правила. Его повествование прерывалось процедурами и едой, уходило
далеко в сторону и возвращалось обратно по сложной кривой. Я попытаюсь
воспроизвести все, что мне удалось запомнить, без совсем уже излишних
подробностей и отступлений.

- Мои родители познакомились в конце Второй мировой войны. Отец лечился
после ранения в дивизионном госпитале, а мама работала там врачем. Лет
им было примерно по тридцать. Знаю, что до войны оба имели другие семьи,
но детей не было. Довоенные связи они, не знаю почему, поддерживать не
хотели. Поэтому отец с удовольствием принял назначение военпредом на
станкостроительный завод в город Бердичев, где у них не было даже
знакомых. Вообще-то Бердичев всегда считался еврейским центром, но мои
родители были евреями только по паспорту и об этой стороне бердичевской
жизни не очень задумывались, тем более что после войны евреев там почти
не осталось. Они дружили с несколькими офицерскими семьями, которые
точно были нееврейскими. Устраивали вечеринки, ходили в кино, любили
танцевать, праздновали вместе советские праздники. Они даже имена себе
изменили. Отец называл себя Марком Львовичем, мама - Фаиной Саввичной.

Я родился в январе 1948 года. Вечером, на пятый день после моего
рождения, отец был дома и планировал как завтра утром он заберет маму и
меня из роддома. Вдруг в дверь позвонили. Отец пошел открывать без
всякого энтузиазма: друзья и бутылки ему уже порядочно надоели. Но за
дверью оказались два совершенно незнакомых товарища, которые, не
спрашивая разрешения, прошли по длинному коридору офицерского общежития
прямо в комнату. Там один из незнакомцев, одетый в шинель без знаков
различия, показал отцу удостоверение начальника Бердичевского горотдела
МГБ, взял стул и расположился в стороне поближе к двери. Другой, в
богатом ратиновом пальто с меховым воротником и отлично сшитом костюме,
представился Владимиром Михайловичем, попросил отца сесть к столу, сам
сел напротив и начал разговор:
- Марк Львович, прежде всего хочу поздравить вас с рожднием сына и
пожелать вырастить его достойным гражданином СССР!
Владимир Михайлович встал, крепко пожал отцу руку и после
соответствующей паузы перешел к делу.
- Марк Львович, вы и ваша жена - боевые офицеры, коммунисты. Мы знаем,
что вам можно доверять, и что болтать лишнее вы не станете тоже. Поэтому
мы обращаемся к вам за помощью. Международный империализм в лице
американского капитализма планирует создать на Ближнем Востоке
независимое еврейское государство Израиль. По их замыслу Израиль должен
стать долговременным инструментом американского влияния в этом регионе.
Советский Союз не может стоять и не стоит в стороне от этих событий.
Партия и правительство решили, что правильной тактикой на данный момент
является политика сотрудничества. Американское правительство тоже
нуждается в нашей поддержке и хочет сотрудничать. Но влиятельные
еврейские лоббисты в американском конгрессе пытаются создать обстановку
недоверия. Главными их обвинениями являются антисемитизм и отсутствие
религиозной свободы в СССР. Сейчас в нашей стране находится с визитом
полуофициальная делегация американских евреев. Посещения московской
синагоги и беседы с раввином им показалось недостаточно. Через три дня
они приезжают в Бердичев. Хотят посетить чью-то могилу и присутствовать
на церемонии обрезания еврейского мальчика. Мы решили доверить эту
операцию вашей семье.

Отцу даже не пришло в голову отказываться, он сразу понял, что это не
тот случай. Тем не менее попытался выразить сомнение в осуществимости
плана и обратил внимание на неблагоприятные обстоятельства:
- Но в Бердичеве нет ни синагоги ни моэла.
Владимир Михайлович успокоил его:
- Синагога найдется, а моэл приедет, пусть даже издалека.
- А он согласится?
- Он уже согласился. Моэл сказал, что давно соскучился по Бердичеву и
будет счастлив обрезать еще одного еврейского мальчика. Попросил только,
чтобы мальчик действительно был еврейским. Я дал слово. Выполнение этого
обещания зависит и от вас, Марк Львович.
- Какие будут распоряжения? – по-военному спросил отец.
- Прямо сейчас никаких. Завтра заберете жену из роддома, а в четверг,
ровно в 11:30 я на серой "Победе" буду ожидать вас около дома. Попросите
вашу жену одеть длинное платье с рукавами и шляпку. Сами оденьте
парадную форму и не снимайте фуражку ни при каких обстоятельствах. Между
прочим, вы умеете читать на древнееврейском?
- Умею, меня научил дед.
- А на идиш говорите?
- Говорю, и жена тоже.
- Ну, совсем замечательно! До четверга!
Нежданные гости пожали отцу руку и ушли.

В четверг, ровно в 11:30 принаряженные родители вынесли меня из дому.
Машина уже стояла около подъезда. Отец усадил нас с мамой на заднее
сидение, сам сел рядом с водителем. Тот поздоровался и только по голосу
отец смог узнать Владимира Михайловича. Его бритое вчера лицо скрывала
большая клочковатая борода, на голове была широкополая черная шляпа, а
из-под расстегнутого пальто виднелись черный костюм и белая рубашка. В
последний раз отец встречал так одетых людей много лет назад в местечке,
где гостил у своего деда, моего прадеда.
- Смотри, у них там даже гримеры есть, – подумал он.

Ехали недолго, остановились у районного Дома культуры, куда родители
часто ходили в кино. Но теперь вход украшала не пятиконечная, а
шестиконечная звезда. Вошли внутрь. Зал был тем же, но со сцены исчез
киноэкран, который, как оказалось, закрывал дверку с занавеской. Отец
вспомнил, что за этой дверкой должны храниться свитки Торы. Со стен
убрали лозунги и плакаты. За ними обнаружились цветочные орнаменты в тон
лепке на потолке. У входа появился столик с кипой книг на
древнееврейском. Отец даже удивился собственной недогадливости: хорошо
знакомое здание наверняка было когда-то синагогой.

Между рядами кресел медленно прохаживался человек. Первым, что
привлекало внимание были его неправдоподобная худоба и неправдоподобный
свет, льющийся из выцветших глаз. Одет он был в ту же черную униформу,
которая висела на нем, как на вешалке. Человек подошел к родителям и
заговорил с ними на идиш:
- Какое еврейское имя вашей матери? – спросил он отца.
- Рахиль.
- А вашей?
- Малка, - ответила мать.
- Какие ваши еврейские имена?
- Мордехай.
- Сара-Фаня.
- Вы понимаете смысл обрезания?
- Понимаю, - ответил отец, - заключение союза с Б-гом.
- Как вы хотите назвать сына?
- Лейба.
- Почему, если не секрет?
- В честь моего отца, - сказал отец.
- Его нет в живых?
- Они с мамой погибли во время бомбежки, когда бежали из Минска.
Человек закрыл глаза руками, помолчал и продолжил:
- Меня зовут реб Меир. Я буду делать обрезание вашему сыну. Не
волнуйтесь, я делал это очень много раз и ни разу не отрезал ничего
лишнего. Потом реб Меир взял меня на руки, посмотрел и добавил:
- У этого мальчика необычная судьба. Когда-нибудь он будет жить в доме
солнца.
Отец запомнил эту фразу, но что она означает никто не сумел обьяснить до
сих пор.

Тем временем дверь синагоги открылась. Вошли примерно десять мужчин в
таких же черных костюмах. Отец с интересом смотрел на американцев,
здоровых, упитанных, очень уверенных в себе. А те рассматривали
советских единоверцев с некоторым недоумением. Ни худоба, ни офицерская
форма похоже не связывались в их представлении с привычным образом
еврея. Отцу показалось, что один из гостей узнал реб Меира и что тот
узнал тоже и дал знак молчать, но произошло это так быстро, что вполне
могло и показаться. Приступили к молитве. Командовал парадом Владимир
Михайлович. Кроме этого он виртуозно держался между реб Меиром и
заокеанскими гостями, не давая им поговорить. Службу он вел легко,
непринужденно и по-видимому без ошибок. Только раз американец попытался
его поправить, но Владимир Михайлович мгновенно сказал ему на смеси
древнееврейского и идиш что-то такое, что тот долго смеялся, цокал
языком и одобрительно качал головой.

После молитвы меня обрезали. Потом принесли несколько бутылок водки и
фаршированную рыбу. Родителей поздравляли. Американцы спрашивали почему
не присутствуют родственники. Папа и мама, не особо кривя душой,
отвечали, что все погибли. Американцы подарили отцу зеленые доллары,
которые он видел впервые в жизни, пожали руку и уехали.

Владимир Михайлович подвез родителей к дому. После нескольких рюмок в
синагоге отец расхрабрился:
- Разрешите вопрос?
- Разрешаю.
- Откуда вы все это знаете?
- В подробностях рассказывать долго, - задумался Владимир Михайлович, -
а вкратце я рос сиротой. Воспитывал меня дед, знаменитый полтавский
раввин. Мечтал, чтобы и я стал раввином. В шестнадцать лет я сдал
раввинский экзамен. А через несколько месяцев деда убили во время
погрома петлюровцы полковника Болбочана. Я был молодой, горячий,
поклялся отомстить, ушел в Красную Армию. Думал, что скоро вернусь в
Полтаву. И никогда не вернулся... Что-нибудь еще?
- Владимир Михайлович, пришлите пожалуйста справку, что не мы с мужем
затеяли всю эту историю, – попросила мама.
- Обязательно пришлю. Да, чуть не забыл, валюту нужно сдать.
Отец отдал доллары, машина уехала, меня понесли кормить.

Примерно через месяц отцу позвонили и попросили зайти в горотдел МГБ.
Там ему вручили Справку. На бланке Главного управления МГБ СССР было
напечатано: "Настоящая выдана Марку Львовичу и Фаине Саввичне Левиным в
том, что их сын Леонид подвергся обрезанию в ходе спецоперации по защите
государственных интересов Советского Союза". Внизу красовалась подпись
генерал-лейтенанта П. А. Судоплатова.
. . . . . . . . . . .

- Ну и как, пригодилась эта справка? – поинтересовался я.
- Да, один раз пригодилась. – оживился Леонид Маркович, - Когда я
закончил Харьковский политехнический институт, меня загребли на два года
в армию. Попал я в Забайкальский военный округ. Конечно, служить
офицером не то, что солдатом, но удовольствия все равно мало. Больше
всех меня допекал политрук, капитан Синельников. Начнем с того, что я
оказался первым евреем, которого он увидел собственными глазами.
Во-вторых, как только я побывал в бане, ему доложили, что я обрезан.
В-третьих, он читал газеты, смотрел телевизор и верил всему, что
печатают и показывют. Верил потому, что был пьян, а пьян он был всегда.
Однажды, тоже спьяну, капитан решил, что я израильский шпион. Эта мысль
маниакально застряла в его голове. Может быть, на трезвую голову он бы
успокоился, но трезвым он никогда не был. Каждый раз, встретив меня,
этот мудак совершенно серьезно спрашивал нечто вроде:
- А бабы в Израиле хорошие?
Я вспомнал бравого солдата Швейка и не менее серьезно отвечал:
- Бабы везде хорошие!

Моим шуточкам пришел конец после очередных стрельб. Стреляли мы из
автомата. Снайпер из меня никакой, а в этот раз даже в мишень не попал.
Вместо этого срезал подставку, которая держала мишень. Капитан счел это
особой удалью и на разборе стрельб громогласно заявил:
- Да, Моссад умеет кадры готовить, - и выразительно посмотрел в мою
сторону.
Вечером он отправил донесение в особый отдел округа. Об этом мне доложил
связист Сережа Коломиец, которому я помогал готовиться к вступительным
по физике и математике. Мне просто повезло, что ночью я сумел
дозвониться отцу.

На следующее утро за мной приехали два особиста, отвезли в Читу и
посадили на офицерскую гауптвахту до выяснения обстоятельств. Отец,
тогда уже подполковник, прилетел в Читу и пробился к начальнику особого
отдела. Когда тот развернул справку и увидел подпись Судоплатова, он
встал и читал уже стоя. Прочитав, негромко пробурчал себе под нос:
- Серьезный мужик был. Дело делал. Зря его посадили..

Меня в тот же день меня приписали к особому отделу. Там я и дослужил,
ничем особенно не занимаясь. От скуки стал часто ходить в городскую
библиотеку и в результате женился на библиотекарше. Появились дети.
Теперь они почти взрослые и хотят уезжать в Израиль.
- А вы?
- Я не против, но меня не отпускают родители. Они так и остались
боевыми офицерами и коммунистами. Ну ничего, как-то все уладится. Поеду
к младшему брату. Он уже там. Живет в Бейт-Шемеше.

Я тогда тоже собирался уезжать в Израиль, зубрил иврит днем и ночью.
Ивритские слова Бейт-Шемеш сразу перевелись в моем мозгу как "дом
солнца". Предсказание реб Меира стало для меня ясным, и я уверенно
сказал Леониду Марковичу:
- Обязательно уедете!

С тех пор прошло много лет. Я иногда вспоминаю эту историю и обещаю себе
выяснить хоть что-нибудь о реб Меире. Но каждый раз наваливаются
повседневные заботы, и я откладываю реб Меира на будущее, которое,
надеюсь, однажды наступит.
ЯК-1 - 21/04/13 10:53
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

Для любителей военной темы...

Где в это майсе война? pain25.gif
Admin - 21/04/13 12:54
Заголовок сообщения:
Первый рассказ сильный. Жаль, что автор неизвестен. Почитал бы.
Дронго - 21/04/13 19:31
Заголовок сообщения:
Цитата:
Где в это майсе война?
Главные действующие лица - военные . А война та была - тайная война , подковерная. А вам бы все шашку наголо , да верхом на танке Мессершмиты подбивать . icon_lol.gif
Цитата:
Первый рассказ сильный. Жаль, что автор неизвестен. Почитал бы.
Да , неплохо написано . Можно даже с эстрады читать .
Дронго - 22/04/13 18:29
Заголовок сообщения:
Нечто .

"ТЕЩА У МЕНЯ, СТАРЫЙ БОЛЬШЕВИК-ЛЕНИНЕЦ, К СТАРОСТИ ЗАИНТЕРЕСОВАЛАСЬ БИБЛЕЙСКИМИ СЮЖЕТАМИ:
« - Так что же это получается? Они же там все были евреи?
- Да.
- И Христос был еврей?
- И он тоже.
- А православным тогда какое дело до этих еврейских разборок?

Я попытался пересказать ей новый завет в понятной терминологии.
- Вот представь, была Римская империя, вроде СССР.
- Понятно.
- А в ней была союзная республика Иудея.
- Ну вот, уже по-человечески.
- Там был первый секретарь, по-ихнему первосвященник, Анна, как положено из местных. И зам у него был по оргпартработе – Каиафа. А второй секретарь, как положено, был из центра, назывался прокуратор.
- Это Понтий Пилат который? И что они не могли сразу по-человечески написать! Ну и?
- Ну и вот, был у них большой партийный праздник песах. Все готовятся, там отчетные собрания, торжественные доклады, все как обычно. А тут вдруг приезжает на осле какой-то диссидент. Деклассированные элементы ему осанну кричат. Нехорошо.
- Ага, поняла, это Христос значит. А в чем было его диссидентство?
- Ну, он выступал против формализма и начетничества.
- Ясно, волюнтарист!
- Ну типа того. Общественник Иуда доложил куда надо, Христа повязали, засунули в обезьянник, решили устроить показательный процесс.
- То есть гласность у них была!
- Контролируемая. Анна и Каиафа собрали пленум, стали решать как бороться с чуждыми проявлениями. Распять диссидента у них полномочий не
было, санкция нужна была из центра, вот они и пошли ко второму секретарю Понтию Пилату. Говорят, давай распни диссидента этого, а то мы
настучим, что ты провалил работу с местными кадрами.
- Да, эти баи в союзных республиках вечно так… Хорошо еще хоть спросили. Ну и дальше что?
- Понтий Пилат им говорит: не вешайте на меня своих диссидентов, идите к иудейскому предисполкома Ироду, он исполнительная власть, пусть и
решает. Пошли к Ироду, тот отнекивается, дескать не моя юрисдикция и вообще у меня вон Иродиада хуже Галины Брежневой себя ведет, а тут вы еще.
- Надо же, все как у людей!
- В том и смысл. Ну вот, пошли опять к Пилату, тот дал наконец санкцию, но с оговорками, как обычно: «Я умываю руки, под вашу ответственность, я докладную напишу, перегибы на местах и т. д.» А Христа распяли.
- Ну вот теперь понятно!
- Ну слава богу!
- Нет, стой, непонятно!
- Что непонятно?
- Как это может быть чтобы первый секретарь был еврей?» icon_lol.gif
ЯК-1 - 24/04/13 0:18
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

Главные действующие лица - военные . А война та была - тайная война , подковерная. А вам бы все шашку наголо , да верхом на танке Мессершмиты подбивать .

По этому поводу есть старый анекдот.
-Сара Моисеевна,вы что шьете себе новое платье?-
-Нет,а почему вы спрашиваете?-
-Я видела,как вчера от вас выходил портной-
-Дора Соломоновна,я же вас не спрашиваю началась ли война,когда от вас выходит военный!-
А,вообще-то,вся это майса-малохудожественный свист,для тех,кто сильно не в теме. hah.gif
Дронго - 24/04/13 4:14
Заголовок сообщения:
Чего , в вашей Шепетовке о таком и не слыхали ? icon_lol.gif
Ольgа - 24/04/13 18:27
Заголовок сообщения:
Спасибо, Дронго! Интересная тема.
ЯК-1 - 26/04/13 0:45
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

...в вашей Шепетовке о таком и не слыхали ?

В нашей Жмеринке и не такие майсы рассказывали.Но дуйте дальше,девушкам нравится. girl.gif
Bilgon - 28/04/13 17:34
Заголовок сообщения:
А разве Библия в целом, это не байка?
Дронго - 28/04/13 20:27
Заголовок сообщения:
Конечно , по большому счету - сборник баек , кто кого родил , кто что предсказал , видел , сделал и как помер. И все это - святые книги для большей части человечества . Так что мы можем считать , что байки - дело богоугодное .
Кстати , и проповеди раввинов , батюшек , ксендзов , мулл и Римского Папы - это тоже байки . icon_biggrin.gif
Дронго - 02/05/13 18:43
Заголовок сообщения:
Байка , почти мини роман .

Часть 1

В Мише всегда жило два человека. Пол-человека в нем было русского – от мамы, учительницы языка и литературы, вторая часть – ненавистная ему – была от еврейского папы, которого он никогда не видел, но ненавидел… всю жизнь: за нос свой, за курчавость, за то, что он бросил маму, когда Миша еще не родился.

Мама была божеством. Это был первый человек, которого он увидел в этом мире. Она была для него первой женщиной, и даже после, когда он стал любить своих женщин, он всегда понимал, что они ее жалкая копия, и первые две жены, которых он привел домой еще при жизни мамы, всегда ей проигрывали и, в конце концов, уходили, забрав детей.

Мама была всегда. Когда он еще не мог ходить, он не мог пробыть без нее даже минуты, он сосал ее грудь почти до двух лет, и его отняли от ее сиськи, используя насилие. Ее грудь мазали горчицей, заманивали соской с медом, вареньем и сахаром, но он рвался к ее груди, которая его защищала своим теплом и нежностью, он плавал в ней, потом ползал по ней, плыл на ней, как на ковчеге, в непознанную жизнь и долго не мог пристать к своему берегу, не мог оторваться от маминой сиськи, – так говорили две бабки, мамина мама и ее родная сестра, у которых он смиренно оставался, когда мама ходила на работу, но он ждал, ждал, ждал и никогда не ложился спать, пока она не приходила.

Единственное, чем бабки могли его успокоить, были книги, они по очереди читали книги из большой библиотеки деда-профессора, все подряд – от античных трагедий до устройства мироздания, вторая бабушка читала ему сказки народов мира, а потом «Библию». Он научился читать в четыре года и потом уже сам читал все подряд, как ненормальный.

Он и был ненормальный для всех остальных детей во дворе и их родителей. Ну что можно сказать о мальчике, который во дворе не играет, ходит гулять только с мамой в парк, где они оба садились на лавочку, и оба открывали книги и читали, и грызли яблоки, и пили чай из термоса, а потом уходили домой?..

Миша долго держал маму за руку, и только в третьем классе он вырвал свою руку из маминой, когда влюбился в учительницу английского языка.

Он поступил в школу в мамин класс и был счастлив, что целый день мог видеть маму. Миша не мог ее подводить и учился, и был первым учеником, ему это было нетрудно.

В третьем классе он впервые узнал, что вторая половина его не всем нравится. Мальчик из соседнего класса сказал ему, что он жид. Миша знал, что есть такой народ – евреи, но он даже не мог предвидеть, что он, Миша Попов, имеет какое-то отношение к этому народу.

Он вернулся из школы задумчивым и несчастным, дома были только бабки – и они смущенно пытались объяснить ему, что все люди – братья, но его это не устроило, и когда пришла домой мама, усталая и с горой тетрадок, он не бросился к ней.

Миша всегда помогал ей, снимал с нее обувь и пальто, потом ждал, когда бабки ее покормят, и только уж потом садился с ней вместе проверять тетрадки, и это было их время, когда они говорили обо всем.

На этот раз он, выдохнув, выпалил ей:

– Мама, я что, еврей?

Мама вспыхнула и покрылась красными пятнами, потом вытерла сухие глаза.

Она ждала этого вопроса, но надеялась, что это услышит позже. Она не привыкла врать своему сыну и пошла в спальню. Вернулась через пару минут и закурила. Она никогда не курила при нем, не хотела подавать дурной пример, но сегодня у нее не было сил сохранять лицо.

Она молча показала Мише чужого мужика – толстого, кучерявого, с веселым глазом, он в одной руке держал гитару, а другой властно – маму за плечо.

– Это твой отец, – сказала она глухо. – Он живет в другой стране, у него другая семья.

И замолчала.

Миша с ужасом и отвращением смотрел на этого долбаного барда и сразу не полюбил его. Он просто понял, что одна его половина отравлена ядовитой стрелой, у него первый раз кольнуло в самое сердце, и он упал на пол.

В доме начался крик. Пришел доктор Эйнгорн, друг одной из бабок, он послушал Мишу и сказал, что это нервное и бояться не надо. Мишу уложили в постель, и круглосуточный пост из бабок следил за ним, как за принцем.

Он неделю не ходил в школу, но зато прочитал весь том энциклопедии, где были статьи про евреев.

Многое ему нравилось, но только до тех пор, пока образ далекого папы не закрывал горизонт, и тогда он кричал невидимому папе: «Жид! Жид! Жид!» – и плакал от отчаяния под одеялом.

С того жуткого дня он стал немножко антисемитом. Он издевался над Эллой Кроль, сидевшей с ним за одной партой.

Раньше он с ней дружил – она тоже много читала, неплохо училась, – но теперь она стала врагом его половины, и он стал ее врагом и мучителем.

Он истязал ее своими словами, он был в своей ненависти круче Мамонтова, который каждый день бил ее сумкой по голове и предлагал поиграть в «гестапо».

Элла молчала, не отвечала, пересела к Файзуллину и стала смотреть на Мишу с явным сожалением.

Ее родители, пожилые евреи, видимо, научили ее, как надо терпеть, и она терпела – единственный изгой в школе интернациональной дружбы, куда приезжали зарубежные делегации поучиться мирному сосуществованию.

Миша всегда выступал на этих сборищах со стихами разных народов, и ему хлопали все, кроме Кроль и Мамонтова, который подозревал, что Миша не совсем Попов, но в журнале в графе «национальность» у Попова стояла гордая запись «русский», сокращенная до «рус.».

Мамонтову крыть было нечем, но дедушка Мамонтова в прошлом был полицаем, и он научил его игре, в которую он играл на Украине в годы войны.

Они сидели на окраине городка и с сослуживцами на глаз выцарапывали из толпы беженцев – евреев. Дедушка Мамонтова имел такой нюх, что определял евреев, даже если в них текла восьмушка крови подлого семени, но он еще с десяти метров выщемлял из толпы комиссаров, и тут ему равных не было.

На исходе войны он убил красноармейца и с его документами стал героем. До сих пор ходит по школам и рассказывает о своих подвигах.

Мамонтова Миша боялся. Когда тот пристально смотрел ему в глаза, он всегда отводил взгляд и склонял голову.

Мамонтову он решительно не нравился, но мать Миши была завучем. И Мамонтов терпел, как человек, уважающий любую власть. «Власть от Бога», – говорила ему бабушка и крестилась при этом, и внучок тоже так считал до поры до времени.

Миша собирал металлолом без охоты, но с удовольствием ходил за макулатурой: там, в пачках, связанных бечевкой, он находил старые газеты, никому ненужные книги с ятем и много другого, чего другим было не надо. Он брал пачки макулатуры, шел в парк и застревал на долгие часы, разбирая пожелтевшее прошлое.

В том драгоценном хламе он многое нашел из времени, которое не застал, и многое понял из старых газет про свою родину; так он узнал про Сашу Черного, Аверченко, Зощенко и Блока, там были имена, которые в школе только упоминали, а он знал наизусть и удивлял учителя литературы, который даже не слышал о них.

Он перестал ходить в шахматный кружок, когда услышал от Мамонтова, что это еврейский вид спорта, и записался на стрельбу из лука.

Это редкий вид спорта, на который ходили в основном некрасивые девочки: когда натягивают тетиву, она должна упираться в середину носа, и у тех, кто занимался давно, нос был слегка деформирован, никакая красивая девочка такого себе не позволит. Робин Гудом он не стал, но, проходя по двору с такой амуницией, он имел авторитет у неформальной молодежи, которая сидела на террасе детского сада во дворе дома и пила вино под песни Аркаши Северного и других певцов уголовной романтики. С неформалами сидели их марухи, которые служили им поврозь и вместе.

Миша был отъявленным индивидуалистом и солистом по натуре. Один раз он ее уже испытал страсть: когда к ним в Тушино приехала кузина из Вологды, студентка пединститута. Она неделю шастала у них по квартире в трусах и без лифчика, считая Мишу китайской вазой. Бабки гоняли ее, но Миша успел рассмотреть ее анатомию почти в деталях, и, когда она уезжала, она прижала его голову к своей немаленькой груди, и у него голова закружилась, он чуть не потерял сознание, задохнувшись в ущелье меж двух ее выпуклостей.

Она уехала, и он еще долго помнил этот головокружительный запах духов и пудры на бархатных щечках.

Он даже написал стихи об этом переживании, подражая Есенину.
Дронго - 02/05/13 18:45
Заголовок сообщения:
Часть 2

Он начал созревать, и тут с ним случилась катастрофа: у него появилась перхоть – мелкая белая пыль на плечах, от которой он никак не мог избавиться. Мамонтов отметил в нем эту перемену и сказал громко на весь класс:

– Попов – пархатый.

Все засмеялись, кроме Эллы, которая вроде даже его пожалела, но не подошла.

Миша вернулся домой и два часа мыл и чесал голову, белый снег сыпался с головы, и он отчаялся.

Пошел к бабкам на кухню искать спасения, бабки переглянулись и дали ему касторовое масло, которое он стал втирать каждое утро перед школой, и еще он стал мамиными щипцами расправлять волосы, он хотел прямые волосы, как у Звонарева, с челкой, но кудри завивались, щипцы не помогали.

Мама сначала смеялась над ним, а потом поняла его усилия и сказала ему, что кудри у тех, у кого много мыслей, и его волосы станут прямыми, как только мысли улетят от него к другому парню, а он станет дураком с прямыми локонами, и мужчине не стоит придавать такое значение внешности.

Он долго стоял против зеркала и смотрел на себя, он себе не нравился, его раздражало все: рост, вес, сутулость, перхоть, прыщи. Он хотел быть Жюльеном Сорелем из «Красного и черного», а в зеркале он видел толстого мальчика в очках, не похожего даже на Пьера Безухова, и еще перхоть.

Он накопил два рубля и пошел к косметологу в платную клинику. Женщина с фамилией Либман осмотрела его, потом заглянула в карточку, удивилась и сказала:

– Знаете, Попов, я могу выписать вам кучу мазей и лекарств, но у нас, евреев, это наследственное, у нас слишком много было испытаний, и это плата за судьбу. Относитесь к этому дефекту нашей кожи с другой точки зрения, считайте, что это горностаевая мантия, несите ее достойно, как испанские гранды, которыми мы стали после инквизиции, это знак отличия, а не физический недостаток. Я вас, конечно, понимаю, вы мальчик, вам нравятся девочки. Встречайтесь с нашими девочками, и у вас не будет проблем.

Он вспыхнул и сказал ей грубо:

– Я не еврей.

Хлопнул дверью и выскочил на улицу.

Доктор Либман, качая головой, сказала ему вслед:

– Ты не еврей, мальчик, но что делать, если все евреи похожи на тебя...

Мантия лежала на его плечах и доводила до исступления, он даже хотел побриться наголо, но посмотрел на голый череп физика Марка Львовича, которого обожал, и заметил на его лысине красные пятна и сугробы на плечах.

Он передумал и стал с этим жить. Он умел усмирять себя, находил аргументы и терпел свое несовершенство с тихой покорностью.

Окончив школу на год раньше, Миша поступил в университет на филолога и окунулся в чудесный мир слов. Он плыл в этом море, как дельфин, постигал его пучины и бездны, проникал через толщи лет и эпох – Миша был в своей стихии. Он пробовал писать в какие-то журналы, его даже напечатали, и Миша был счастлив. Его бабки купили сто журналов с его текстом и раздали всем знакомым.

И был ужин, где его семья – самые любимые женщины – пили какое-то дрянное винцо. Мама ему налила настойки, и он первый раз выпил за первый гонорар. Миша был счастлив, но утром пришла повестка.

В тот год студентов стали брать в армию. Старухи заплакали. Они помнили войну, их мальчики остались там, а они остались в этой жизни одни без любви.

Маму бабка родила без любви, из благодарности к деду-профессору, который спас их от военных невзгод.

Бабки рыдали, мама звонила доктору Эйнгорну, и он обещал подумать. И тогда Миша встал и сказал:

– Я иду, как все, я прятаться не буду, я не еврей какой-нибудь.

И дома стало тихо. И все поняли, что он не отступит. И он пошел.

Он попал в подмосковную дивизию, в образцово-показательную часть, и наступил ад.

Из ста килограммов за месяц он потерял двадцать, за следующий – еще пятнадцать; он два раза хотел повеситься; он падал во время кросса, и все его ненавидели, и он вставал, и его несли на ремнях два сержанта, а потом били ночью хором, всей ротой, но он выжил, он не мог представить себе, что его привезут домой в закрытом гробу и все три женщины сразу умрут, и он решил жить, и сумел. Через два месяца его забрал к себе начальник клуба, и жизнь приобрела очертания. Приехали мама и старухи и не узнали его: он стал бравым хлопцем – стройным, курящим и пьющим, он уже стал мужчиной, с помощью писаря строевой части Светланы, женщины чистой и порядочной, сорокопятки, так она называла свой возраст.

Она взяла его нежно и трепетно, с анестезией: заманила на тортик из сгущенки и печенья, а в морсик щедро сыпнула димедрольчика, и он стал мужчиной и ничего не почувствовал. Потом еще пару раз она брала его силой. А потом он сказал ей, что ему хватит, и она перешла к следующей жертве, коих в полку было у нее лет на триста.

Он стал выпивать вполне естественно, курить папиросы и выпускал один полковую газету «На боевом посту». Так прошло два года, и он вернулся ровно 17 августа 1991 года и попал в другую страну.

Страна вступила в эпоху перемен. Он проспал сутки, а потом купил в киоске пачку газет, засел в туалете и вышел с твердым убеждением, что грядет революция, и она случилась ровно через сутки.

Он пошел к Белому дому и попал в первые ряды защитников. Увидел людей, которых раньше не знал. Он чувствовал, что они есть, но вот реально увидел первый раз, их были тысячи, их были тьмы и тьмы, и они собирались стоять до конца.

А потом была ночь с 19-го на 20-е, и пошли танки, и три парня, с которыми он познакомился на баррикадах, легли под танки, и танки сделали из живых мальчиков, ровесников его, бессмысленных жертв и героев.

Их подвиг помнят безутешные родители и совсем немного людей. Те, ради кого они погибли, стараются реже о них вспоминать, люди не любят долгих страданий. А мальчиков нет, и их родители каждый день жалеют, что пустили их во взрослые игры, не закрыли дома.

Были бы тверже – были бы с детьми, а теперь у них есть посмертные ордена и гранитные памятники, где их дети смеются каменными губами…

Сначала рухнула одна бабка, следом за ней – другая. Рухнули, как колонны в аквапарке, и похоронили вместе с собой Храм его семьи.

Они с мамой стали жить вместе с его новой женой и дочкой, и квартира, которая осиротела, сразу наполнилась топотом детских ножек и криком, который звучал музыкой. Мама полюбила девочку со звериной силой, ее нельзя было оторвать от нее, она даже обижала жену, которая тоже желала любить своего ребенка, но бабушка решила, что родители могут только испортить девочку. Она терпела выходные, когда они болтались дома, зорким соколом смотрела, чтобы они ее не повредили и не отравили, в будние дни царила, вцепившись в девочку, как в спасательный круг своей уходящей жизни.

Когда девочка подбегала на нетвердых ножках, бабушка топила свое лицо в ее кудряшках, пахнущих ее детством, и теряла сознание, и не могла с ней расцепиться. А весной она увезла ее на дачу, где ей никто не мешал пить бальзам ее щечек, волос, ручек и ножек.

...Когда Миша встречал признаки еврейской темы в любом разговоре, он становился неистовым. Болезненно и странно много читал по этой теме, пытаясь понять природу своей ненависти.

Аргументов было полно и в жизни, и в книгах: толпы евреев жили в истории разных народов, их гнали, мучили, но они восставали и на пустом месте становились богатыми, влиятельными и сильными. Их было мало, но они всегда занимали много места в чужих головах, их слова, музыка и книги смущали целые страны и народы, и, в конце концов, им всегда приходилось уходить и все строить заново.

Его учителя-евреи в школе были замечательными людьми, они не торговали, не давали деньги в рост, не крутили и не мутили, они просто учили детей и жили бедно, как все, он искал в них что-то тайное, липкое и нехорошее – и не находил, он даже любил своих учителей, и даже стыдился этого.

В университете у него тоже были профессора-евреи, которых он очень уважал и видел их жизнь, ничем не примечательную. Он знал врачей и инженеров, соседей и знакомых и не находил поводов для ненависти, и тогда он перестал искать врагов вокруг себя и стал искать их в истории, и нашел.

Пытливому глазу стали попадаться книги, где евреи представлялись чудовищами. В России они сделали революцию и разрушили империю, и это его успокаивало. В своих поисках он иногда чувствовал себя ненормальным, но книги, где вскрывалась подлая суть предков его отца, его усмиряли, он временно успокаивался, но проходило время, и вулкан ненависти опять плевал черную лаву немотивированной злобы к людям, которых он считал недочеловеками, и ему очень помог Гитлер со своей яростной книгой «Майн кампф», где доводов нашлось достаточно, но убийства, как культурный человек, он не одобрял, хотя целесообразность окончательного решения еврейского вопроса, как ученый, понимал.

Ему было противно, что его православная вера была вынуждена ковыряться во всех этих Моисеях, Исааках, Ноях, Эсфирях, Суламифях, Давидах и Голиафах – зачем это нужно русскому человеку, зачем ему эти мифы и легенды чужого народа...

Он даже спросил своего священника: «Разве мало нам Нового завета?» – и тот ответил, что такой вопрос верующий человек задавать не должен, вере не нужны доказательства.

Ответ его не убедил, он не мог все это принимать на веру, видимо, еврейская часть его вынуждала все подвергать сомнению, и тогда он решил – исключительно с научной целью – пойти в синагогу и поговорить с талмудистами.

Такое решение он принял спонтанно, когда шел в аптеку на Маросейку за гомеопатическими каплями для ребенка: бабушка помешалась на гомеопатии и внучке давала только микроскопические горошины от всего. Девочка была здорова. Но кто лучше бабушки знает, что давать свету очей...

Он беспрекословно поперся в аптеку от Китай-города по Архипова и оказался у дверей синагоги.

Миша решил, что это судьба, и толкнул тяжелую дверь.

За дверью оказалось вполне мило, в зале никого не было, служба закончилась, лишь за столом, как ученики, сидели люди и изучали недельную главу Торы. Он сел тихонько за стол и стал слушать молодого раввина. То, что тот говорил, Мише было чрезвычайно интересно, и он увлекся. Он знал историю Иисуса Навина и эту сказку, как он остановил закат солнца во время битвы, верить в это он не желал, но как художественный образ его это удивляло своей поэтичностью и страстью.

После урока Миша подошел к молодому раввину и стал спрашивать, но тот его перебил и спросил, не еврей ли он. Миша ответил, что нет. Раввин ничего не сказал, но привел в пример притчу. О том, как евреи в Испании во времена инквизиции вынуждены были под пытками принимать чужую веру и предавать завет отцов, но ночью, когда город спал, они собирались в подвалах и молились своему Богу, те, кто переходил в чужую веру, не осуждались и могли в любое время вернуться к своим без кары и раскаяния.

Он понял, что рассказал это раввин для него, ничего не возразил и вышел на улицу. На него по всей дороге в аптеку пялились люди, а он не понимал почему.

На улице было жарко, и он расстегнул рубаху, на груди его сиял нательный крест, на голове была кипа, которую он надел при входе в синагогу.

Он встал, как соляной столп, как сказано в Библии, ни гром, ни молния не поразили его, он сорвал кипу с головы, поцеловал крест, и у него второй раз в жизни заболело сердце.

Миша стал популярным телеведущим. Его стали приглашать на разные сборища с иностранцами, где он отстаивал с пеной у рта Святую Русь. Его пылу удивлялись даже святые отцы из Патриархии, и Миша услышал однажды, как один толстопузый митрополит сказал шепотом другому: «А наш-то жидок горяч», – и ему стало дико противно, и он перестал ходить в храм, обидевшись на чиновников от Господа Бога.

Он встречался с западными интеллектуалами, вел с ними жаркие дискуссии о мультикультурности и мировом заговоре масонов и евреев, боролся с тоталитарными сектами и мракобесием и написал книгу «Мы русские, с нами Бог».

Ее все обсуждали, особенно то место, где он объяснил, что еврей может быть в десять раз круче русского в десятом колене, если его принципы тверды, как скала.

На встрече с читателями его поддел карлик из еврейского племени вопросом: «А не тяжело ли предавать отца, давшего жизнь?» Он не выдержал, сорвался на крик, карлик смеялся и обещал, что его первым сожгут на костре инквизиции хоругвеносцы, которые уже составили списки скрытых евреев.

Однажды он обедал с американским профессором-славистом, и он тоже задал ему нетрадиционный вопрос о евреях России. Профессор не хотел его оскорбить, он ничего не имел в виду, но Миша завелся и спросил его в ответ про Америку и ее евреев.

Профессор, рыжий ирландец, привел ему одну байку, которая описывает место евреев в Америке: с ними обедают, но не ужинают. Миша все понял, и свой ответ застрял у него во рту.

Самое сильное испытание его веры случилось в театре «Ленком», куда его привела жена на спектакль «Поминальная молитва».

Там, на сцене, между синагогой и храмом, рвал сердце маленький русский человек Евгений Леонов, который играл старого еврея в своей вечной трагедии, которую евреи любят тыкать всем в морду. Но самое главное было в том, что на сцене рвалась душа главного режиссера, который не знал, как выбрать между мамой и папой. Она была с русского поля, а папа – с другого берега, а он не мог выбрать, с кем он, кто он и в каком храме его место.

Увиденное его потрясло. Миша видел того режиссера по телевизору, и его внешний вид не вызывал сомнения у зрителей, какого поля он ягода.

В душе все обнажено, и все свое смятение режиссер вложил в этот спектакль, он искал ответа на свой главный вопрос и не находил его. И тут у Миши третий раз закололо сердце, да так сильно, что он даже чуть не задохнулся от этой боли.

А осенью свет померк: умерла мама, тихо, вечером. Она уложила спать свою чудо-девочку и села смотреть телевизор, а потом вздохнула, сползла с кресла и больше не дышала. И тогда Миша замолчал.

Миша не помнил, как ее хоронили, дом был полон каких-то людей, но его с ними не было.

Целый год он почти не выходил из дома, не брился и не смеялся, почти не работал, делал лишь самое необходимое, чтобы заработать на еду.

Только когда маленькая девочка заходила к нему в комнату на цыпочках и клала свои ручки на его голову, на несколько минут пожар в его голове утихал. Так продолжалось целый год. Ровно год он носил траур: «Так принято у евреев», – сказал ему коллега одобрительно, и он сразу очнулся.

Миша не ездил на кладбище – что он мог сказать камню, который стоял вместо нее среди чужих могил? – в нем оборвалась какая-то нить, удерживающая его в равновесии.

Миша чувствовал себя сиротой, он физически чувствовал себя одним на свете, и только девочка с ручками, снимающими его боль, удерживала его. Он начал работать, чтобы не сойти с ума, и сделал хорошую телепередачу, имевшую бешеный успех, и получил ТЭФИ, ему стали платить приличные деньги, он отремонтировал дачу и стал там жить почти постоянно, часто один жил там неделями.
Дронго - 02/05/13 18:46
Заголовок сообщения:
Часть 3

Скоро после триумфа он впервые поехал в Израиль как член жюри какого-то конкурса. Смотрел там на все с опаской. Неприятности начались еще в аэропорту, когда службы конт­роля задавали ему тупые вопросы и совершенно не реагировали на его возмущения и протесты. Миша кипел и лопался от злости, а они все спрашивали о целях его приезда и в каких он отношениях с переводчицей, сопровождавшей его. Он не понимал, что им надо, что они ищут в его компьютере и почему десять раз в разных вариантах спрашивают его, есть ли у него родственники в Израиле.

Когда в одиннадцатый раз девушка-офицер опять спросила его про родственников, он ответил с жаром и яростью, что, слава Богу, нет, и дал повод своим ответом еще на серию вопросов, не антисемит ли он и есть ли у него друзья-арабы.

И тогда он вскипел, как тульский самовар, и понес их по кочкам. Миша припомнил им все, но, на счастье, девушка, знавшая русский, отошла к другому туристу, а марокканцу его переводчица переводила совсем не то, что он говорил, и странно, что через пять минут его пропустили.

Миша был в святых местах; он бродил по Иерусалиму, но ему не было места ни у Храма Гроба Господня, ни в мечети Омара, ни у Стены плача, он не чувствовал себя в этом месте своим.

Ему все казалось, что он в Диснейленде мировых религий, где все желают только сфотографироваться на фоне святынь.

Он видел только пыльный город, и у него разрывалась голова, как у Понтия Пилата из хорошей книжки Булгакова, которую он считал переоцененной.

Миша чувствовал себя неуютно с чужими людьми, совсем не похожими на людей в Москве, которых он понимал с первого взгляда. Они могли ничего не говорить, он и без слов знал, что они сделают и что скажут в любой момент. Его не трогал берег моря, само море, и только шум базара у окон гостиницы по утрам занимал его, когда жара еще не растапливала его мозг слепящим солнцем. В такие часы он выходил на улицу и шел на рынок Кармель, где торговцы раскладывали товар, они были разноязыкими, разной веры и разноцветными, но, видимо, ладили и даже дружили, как члены одной корпорации.

Коты разных мастей бродили в рыбных и мясных рядах, и никто их не гнал, и они получали свою долю при разделке свежих продуктов.

Через рынок шли пьяные проститутки с соседней улицы, они закончили трудовую вахту и шли к морю смыть чужой пот и сперму, всю грязь, приставшую к ним за ночь.

Они покупали себе на завтрак овощи и горячие булки, сыр и что-то похожее на кефир, они брели на еще пустынный пляж и мылись там голышом, и рабочие из стран паранджи и бурнусов смотрели на голых теток, пьяных и веселых, они смотрели, как они моются и как они едят свой горький хлеб.

В аэропорту, когда он уже улетал в Москву, к нему подошли два человека – мужчина сорока лет, напоминавший ему кого-то очень знакомого, и милая девушка в форме офицера полиции. Они поздоровались, и мужчина спросил на очень плохом русском, Миша ли он, и добавил при этом длинную еврейскую фамилию, вившуюся у него во рту всеми своими двенадцатью буквами. Фамилия Мише не понравилась длиной и количеством букв, а особенно буквосочетанием с окончанием на два Т.

– Нет, – ответил Миша почти вежливо и отвернулся…

Пара переглянулась, и в разговор вступила девушка-офицер, похожая на тех, кто отравлял ему жизнь в аэропорту на прилете. Она показала ему фотографию мужика, которого он знал, он знал его всю жизнь, он выучил все его детали, он часто тайком от мамы доставал фото из железной коробки, где лежали документы, и изучал его, пытаясь понять, как этот человек оказался его отцом, как такое несчастье могло случиться… Он разглядывал фото часами, он мечтал встретить его и сказать ему все слова из своего немаленького словаря о том, что он тварь и законченный подонок. О том, что какое он имел право приблизиться к маме, как он сумел совратить ее своей гитарой, своей подлой улыбкой и словами, которые должны были взорвать его и вырвать ему язык… Он знал, что должен был сказать ему, эту речь он учил все свои сорок пять лет, и он знал, что по ненависти и страсти ей место в Нюрнбергском процессе, когда-то Эренбург, писавший на процессе, написал статью «Я обвиняю».

Девушка увидела, что с ним происходит, дала ему передохнуть, а потом мягко и застенчиво стала говорить такое, что у Миши в четвертый раз кольнуло в сердце, и он почти задохнулся:

– Мы ваши родственники, ваш папа – наш отец, и он умирает, мы просим вас поехать к нему попрощаться, это его последнее желание.

Она замолчала. Миша хотел крикнуть им, что ему не нужны новые родственники и объявившийся папа, что он всегда желал ему сдохнуть в страшных судорогах, ему хватает своей семьи и чужого не надо.

Он уже открыл рот, но не сумел, откуда-то ему пришел сигнал, с какого места, он не понял, но рот его замкнуло большим замком, и он безмолвно пошел за ними к машине.

Пока они ехали в клинику, Лия (так звали девушку) рассказала, что их отец лежит с инсультом и говорить не может; она еще рассказала Мише, что отец часто говорил своим детям о нем, он первые годы часто писал его маме, но она не отвечала, он отмечал его день рождения много лет, говорил детям, что у них в Москве живет брат и он умный и талантливый.

Миша слушал эти слова, и они ему казались бредом, он не понимал, кто эти люди, которые называют себя его родными, он не понимал, зачем он идет к незнакомому, чужому старику, умирающему в чужой стране, человек не может умирать два раза, он своего отца давно похоронил, и ему нечего делать в царстве мертвых, у него там уже все, кого он любил, но он ехал со страшным, губительным интересом, он в какой-то момент захотел увидеть раздавленного болезнью старика, посмотреть на причину своих страданий, потешить свою месть, увидеть возмездие человеку, кровь которого, отравленная его ядом, не давала ему жить все эти годы.

Они приехали и пошли огромной лестницей на четвертый этаж, где была реанимация, перед входом в палату он вздохнул, но вошел решительно.

На высокой кровати лежал старик, большой, крупный человек с серебряной бородой, лицо его было спокойным, глаза были прикрыты. Лия подошла к кровати и, встав на колени, поцеловала старику руку, он открыл глаза, и Миша понял, что он его видит и понимает, кто он.

От его взгляда в нем что-то вспыхнуло, забурлило, щемящая жалость пронзила его, и он заплакал, страшно, содрогаясь плечами, не стесняясь, завыл как воют евреи на молитве в особые минуты, он встал на колени рядом с Лией и поцеловал руку своему папе, которого он так ждал многие годы, которого он ненавидел и любил. Слезы лились водопадом, все слезы, которые он держал в себе годы, выливались из него, дамба, которую он возвел титаническими усилиями, рухнула, и слезы затопили всю его душу, он плакал: за маму, за себя, за этого старика, который лежит неподвижно, он плакал за всех.

В палате тоже рыдали все – его сводные брат и сестра, Дан и Лия, плакал Моше, так, оказалось, звали его отца.

А потом стало тихо, на экране прерывистая линия стала прямой, прибежали врачи и сказали, что Моше отмучился. Вскоре его увезли, и дети поехали домой, готовиться к обряду.

Когда они вышли, силы оставили Мишу, и он упал на крыльце. Начался переполох, завыла сирена, и его увезли в клинику с инсультом. Он был в коме все семь траурных дней. И очнулся, и понял, что правая сторона его тела умерла, он всегда считал ее маминой, он всегда маленький спал с ней с правой стороны, и эта сторона отказала первой, мама умерла первой, и первой разорвалась с ней нить, удерживающая его на этом свете.

После двух месяцев безнадежной борьбы врачей за мертвую часть тела его выписали, и он оказался в доме своего отца, в его комнате с окном-дверью на крышу, где он сидел вечером и ночью.

Он почувствовал, что, когда мамина русская часть в нем умерла, ему стало спокойнее, в нем установился баланс.

Когда он полз в туалет, держась за коляску, он нес на здоровой руке и ноге мертвую часть своей русской души, он не чувствовал ее веса, папина воля придавала ему силы.

Когда он был на двух ногах, в нем не было баланса и равновесия, а теперь, когда мама и папа на небесах, у него тлела в душе тайная надежда, что они там уже встретились и все друг другу сказали, поплакали и помирились. Он чувствовал, что они помирились: стало вдвое легче носить свое полумертвое тело, душа держала его равновесие, и при всем ужасе произошедшего, он был счастлив тому, что нашел отца.

Его часто возят на кладбище, где стоит простой камень, на котором на иврите выбито имя человека, которого он знал так мало, но любил всегда.
ЯК-1 - 04/05/13 0:30
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

Байка , почти мини роман .

Сам придумал? Даже у старого боевого коня скупая лошалинная слеза покатилась по... weep.gif
Дронго - 04/05/13 6:03
Заголовок сообщения:
Да куда мне ... Жизнь , она самый лучший писатель . Иногда такое закрутит - хоть стой , хоть падай.
ЯК-1 - 05/05/13 22:23
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

Жизнь , она самый лучший писатель

Ваша сказка никакого отношеия к жизни не имеет.Обычная местечковая майса. pain25.gif
Дронго - 06/05/13 19:06
Заголовок сообщения:
Как скажете , Як , как скажете . Главное , чтобы за душу брала , да эмоции вызывала , а уж сказка это , или биографический роман в стихах - дело десятое.
ЯК-1 - 07/05/13 15:23
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

...чтобы за душу брала , да эмоции вызывала...

Если вас подобные майсы берут за душу и вызывают эмоции...,то это ваше сугубо личное дело. pain25.gif
Дронго - 07/05/13 18:37
Заголовок сообщения:
Конечно личное . Человеческие судьбы на изломе , или в критических ситуациях всегда берут за душу . Если есть душа и немного мозгов .
ЯК-1 - 09/05/13 22:54
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

Человеческие судьбы на изломе , или в критических ситуациях всегда берут за душу

Вы,по видимому,до сих пор рыдаете над бессмертным произведением Ш.Перо " Красная шапочка"? hah.gif
Дронго - 10/05/13 5:26
Заголовок сообщения:
А вы нет ? Впрочем , вам знаком адаптированный вариант Красной Шапочки , под названием триллер , где маньяк преследует девушку , убивает её родню , готовит ей западню , она уже на краю гибели , и только смелые полицейские её спасают в последний миг . Признайтесь , тысячу раз смотрели подобные триллеры . А все они - Красная Шапочка . В мире вообще существует около 100 сюжетов , которые обыгрываются так и сяк . icon_biggrin.gif
ЯК-1 - 14/05/13 17:31
Заголовок сообщения:
Дронго,
Цитата:

А вы нет...

и уже давно! pain25.gif
Дронго - 06/06/13 6:11
Заголовок сообщения:
От Александра Ступникова . Помните , был такой корреспондент ? Его история :

Когда жена однажды сказала - Хочу в Европу. - Я и не переспрашивал, и не спорил. Я внутренне уже был к этому готов, хотя и не знал - к чему. Женщины, они часто подсказывают направление, которое назрело, но ты еще не можешь его объяснить. Понятно, что в жизни, время от времени, назревает ощущение “ надо что-то делать”, Но, день за днем…, в делах, трудно определиться, почему надо. И уже потом - как поступать. Они, женщины, подсказывают. Молчат, молчат, слушают нас - и вдруг. А решение и действия уже остаются за тобой.

Мне тогда сразу вдруг стало почему-то легче. Уже давно, только приехав в Израиль, на рабочее место, в хлопотах узнавания, я как-то попал к землякам в Хайфу. Они оба, с двумя детьми, были вполне благополучными. Оба, что нечасто, работали по полученной когда-то специальности, вместе зарабатывали достаточно и для дома, и для жизни. Что еще надо в городе у синего моря? Но за столом оказалось, что ребята ждут разрешение на эмиграцию в Канаду. - Надоел Восток, - сказала она - Мы же не живем в замкнутом пространстве, а арабский менталитет восточных евреев на всю жизнь - не для нас. “
- Не хотим жить среди “ марокканцев”. Это другой мир и отношение . И нас они, в массе своей, не жалуют. И завидуют. Сам узнаешь. Для них мы - чужие во всем. Живем, словно в Ходженте или в Самарканде - только с западными окнами“, - добавил муж.
- Но ведь здесь много “русских”, есть свои рестораны, культурная жизнь, целый мир, если уж так. Миллион человек, даже больше. Что мешает выбирать? - помню, удивился я и даже начал спорить. Но они не спорили. Они были умнее и опытнее, по местной жизни.

Позже я не раз делал материалы об энергичных и, главное, порядочных ребятах средних лет, в расцвете, из бизнеса, которые объясняли почему они подали документы или ждут переезда в Канаду, Штаты или в Европу. Никто из них не был неудачником, прыгающим от бессилия перед жизнью из одной страны в другую. За призрачным счастьем. Они просто хотели работать в нормальных условиях.
- Здесь мы нужны, как рабочие или исполнительное среднее звено, не выше. Выше гнут, - говорили мне.
К тому времени я и сам не раз слышал “песню” , что русские женщины - шлюхи, предприниматели - уголовники и русская мафия. Семьи - один ребенок и собака. Свинину едят, традиций не соблюдают и, вообще, какие они евреи?
Я встречал и молодых ребят, получивших образование и даже нашедших приличную работу “технарей - компьютeрщиков”, которые валом старались свалить туда же, в разные америки-австралии, и, уже в 21 веке, в ту же Россию. - “Мы чувствуем стеклянный потолок над собой” - говорили они - Дальше нельзя. Либо нЕкуда, нет пространства, либо не пускают,” - Надо ехать в Штаты или даже в Москву.

В тот октябрьский день, по-ближневосточному, солнечный и с утра прозрачный я проснулся с рассветом, в пять утра от крика посреди жизнерадостной мертвой улицы на русском и иврите - Помогите! Хоть кто-нибудь, помогите...
Спросонку, даже не сразу встал. - Совсем одурели, - помню, подумал, чертыхаясь и выходя в лоджию - с рассветом, да еще в выходной, в субботу - Перепили что ли русские с утрянки?
Я даже и не подозревал, что страшное касается напрямую и моих близких, и мою семью, и, таким образом, меня. А это совсем иное, чем слушать чужие тяжелые истории и сочувствовать, искренне, но по касательной. Боль- это всегда одиночество.
- Что случилось? - вышла вслед заспанная жена.

Прямо под соседним домом, почти впритык к нашему, на огражденной от улицы общей автомобильной парковке, чуть наискосок, лежал кто-то в черной рубашке. А над ним, спиной к нам, у его головы, сидела на коленях девушка. Длинноволосая, светлая. Она, раскачиваясь, приподнималась и поднимала руки с солнечному ясному, как вера в лучшее, небу - Помогите...
Из домов никто не выходил. Народ просыпался. Но уже наверняка вызвал полицию. С полицией высыпят все...

- Не знаю, что там, - ответил я - Может русские ребята подпили ночью и под утро подрались... Сейчас оденусь, спущусь...
Почти в дверях я столкнулся с мужчиной. Он выглядел растерянно и смутно.
- Мы из соседнего дом. Возьмите мобильный телефон, - сказал он, протягивая аппарат, - Это вашего Саши. Кажется, его убили...

Первая любовь - и такая удачная. Редкий случай. Или я ничего не понимаю в жизни. Они встретились полтора года назад. Моя третья дочь, домашняя и беззащитная. И Саша, недавний репатриант из Ташкента, из русско-еврейской смешанной семьи. Ему едва стукнул тогда 21 год, на три года старше её. Эта была удивительная пара. Они даже внешне были очень похожи: оба голубоглазые, с одинаковым разрезом век и даже прической.

Саша носил длинные русые волосы, заправленные на затылке под резиночку. Их со стороны нередко и принимали за брата и сестру. Он, подучив иврит, начал работать. Рабочим, конечно. Но не пил и не курил. В смысле, побочных расходов не было. Звезд с неба себе не требовал. Подкопил и взял подержанную машину - достаточно, чтобы ездить на работу и к нам, в соседний город. Он редко сидел в доме, хотя встречались они каждый день. Приезжал после работы и забирал дочь - куда-нибудь на набережную, или к друзьям, или как они там гуляют, молодые влюбленные. Для нее это был сразу и первый поцелуй, и первый мужчина. Через полгода мы застукали, что поздно ночью он остался ночевать. А рано утром, тихонько, ушел. Многие работы в Израиле начинаются уже с семи утра. И так повелось. Но торчать в доме, смотреть телевизор или подолгу разговаривать с нами он стеснялся. Мы делали вид, что ничего не видим. Это была на редкость счастливая пара и, даже во времени, они никогда не ссорились.
Однажды, выйдя раненько, я застукал его у холодильника. Он доставал сливки к кофе. И сильно смутился, словно делал что-то непотребное.
- Послушай, - мне было легко говорить - У меня за спиной шестеро. Себя я не считаю. Седьмой мне погоду не сделает. Ты меня не объешь. Пожалуйста, не стесняйся, и бери сам, что надо и когда захочешь. Ладно?
- Ладно, - согласился он, но, быстро сглотнув чашку кофе, убежал. Он был очень воспитанный и ответственный парень. Весной мы решили, что поможем ребятам со свадьбой. Дочка все-таки хотела эти девичьи мечтания - с белыми платьями и куклами на машине. Праздника. Жизнь для нее праздником и была.

В тот обычный октябрьский вечер Саша заехал за ней после работы и они направились с еще одной русской молодой парой из соседнего дома отмечать день рождение подруги. "Отмечать" - громко сказано. Просто повод вместе тусануться в ночном клубе Тель-Авива. Мы были спокойны: ребята непьющие, страна, в целом, безопасная. Впереди выходной день. Шабат. Дороги полупустые. Верующие и соблюдающие традиции, а их немало в Израиле, в этот день ходят пешком. Клубы и дискотеки в южных странах начинают работать с полуночи, поэтому не удивительно, что ребята вернулись в наш город уже под утро, к пяти. Дело молодое...

Они остановились у соседнего дома, в ста метрах от входа к себе, то есть к нам, и весело болтали, прощаясь. В это время туда же подъехала и машина с четырьмя “марокканцами”, подвыпившими или, скорее, подкуренными. Один из них, двадцатилетний, только полгода назад вышел из тюрьмы. Он ударил ножом русского парня, потребовав его девчонку. Парень, между прочим, был солдатом, в увольнении - Родину защищал. Нож прошел в двух сантиметрах от сердца и все обошлось операцией. Выжил.

Мне это рассказала, позвонив, его мать. Но я её так и не увидел. Сразу предложил записать этот эпизод на камеру. А она побоялась встретиться. Объяснила, что когда был суд, молодые дружки преступника, из местных, из Северной Африки, но зато настоящие евреи, чистокровные, предупредили её, чтобы не настаивала на суровом наказании. И, когда она не послушала, после первого заседания у неё подожгли машину, прямо у дома, на парковке.
- Кому ты докажешь, что это не самовозгорание? - сказала она тогда. Мы чуть не потеряли сына, а потом еще и автомобиль. Поди - купи другой... Извини, я боюсь. Рассказываю тебе, потому что это тот же парень. Он получил всего несколько лет, поскольку не убил. Но вскоре, за хорошее поведение, вышел. Его отец владеет ювелирным магазинчиком, где продают дутое восточное золото, соблюдает традиции. Не то что мы, полугои. На суд тогда пришла целая команда крикливых и агрессивных “марокканских” теток. И вот...

Но это все я узнал потом. В то утро мои ребята стояли около дома и прощались. По-русски. Им было хорошо и радостно жить. “Марокканцы” выскочили из машины, тоже, оказалось, что вернулись домой, и вдруг тот самый, отсидевший, остановился.
- Вы почему смеетесь, русские? На своем языке. Это над нами? Через секунду он вытащил нож и два раз просто ударил Сашу в грудь. Ткнул. Тот упал и задергался, синея на глазах. “Марокканцы” разбежались. Вскоре “скорая” забрала его в больницу. Я немедленно позвонил родителям мальчика. Было половина шестого утра.
- Да кто это там, совсем одурели, - услышал сонный голос его отца.
- Срочно собирайтесь. В больницу. С Сашей несчастье, подробностей не знаю, - сказал я и повесил трубку.

К больнице, что под Реховотом, наши машины прибыли одновременно. Нос к носу. Мы поднялись к реанимации и врачи почти час отказывались говорить. Мать Саши плакала, чувствовала, а мы с его отцом курили на лестнице, где я уговаривал его не бросаться на дверь. Не ломать. Подожди... Где наша дочь мы не знали - она пропала.
Наконец вышел русский врач и соврал, что им привезли какого-то неизвестного парня, может и не "вашего", и предложил пойти на опознание. Мать заметалась и тогда пошла моя жена. Через две минуты она вышла, как-будто без воздуха внутри, шатаясь, тихо и страшно. И кивнула головой - Это он.
Нож сразу попал в сердце...

Дочь, на чьих глазах все это произошло и в одну секунду мир перевернулся, мы нашли только после обеда. Забившуюся куда-то, с невидящими глазами. Её колотило мелкой дрожью - на всю оставшуюся жизнь.

Сашу хоронили через два дня - поздно для Израиля. Но ведь он, по матери, русский. Уже мертвому ему сделали обрезание, иначе надо было искать христианское кладбище где-то далеко, в кибуце. А так... Мы вывалили его с носилок в яму, в мешке, как положено, куда-то в угол и закопали.
Дочь полностью ушла в себя. Раз-два в неделю она ездила на ту могилу с его матерью, ни с кем не разговаривала, спала, одевалась и уходила. Сидела в каком-нибудь баре с банкой пива до утра. И так - по-новой. Мы ничего не могли сделать. Закрыть дверь? Драться, не выпуская? Мы теряли ребенка на глазах. Это длилось почти год.

У родителей Саши осталась еще дочка. Они бы и вернулись, но некуда. В узбекский Узбекистан? Да и квартиру продали. Так она, эта жизнь, и поползла для них дальше.

Я, работая и встречаясь с друзьями на тех же шашлыках, выпив, моментально тогда переходил на “марокканскую“ тему. Прорывало. Оно же дома всё продолжалось, мучительно и бессильно. А русских баб средних лет я не взлюбил. Если мужчины, как правило, сочувственно молчали, то их жены, трезвые в своей рассудительности, до тошноты, говорили, что на хулигана с ножом можно нарваться где угодно, и в автомобильных авариях гибнут повсюду. А что, под ненависть и нож подвернулся русский - так подонки есть среди всех. Вон, в России... Словно его и не убили именно за то, что русский, от ненависти через край. А судьба, - талдычили бабы - Есть судьба.

Плевал я на вашу судьбу, суки. Не знающие, что такое потеря. Не довелось, видать, дорасти. Сытость премудрости - это глупость, приправленная ханжеством и самодовольством. Я, чувствуя, что выгляжу эмоционально, не солидно, еще больше ненавидел тогда этих недотраханных почему-то пока жизнью женщин, и старался встречаться за столом только с друзьями. Благо, было с кем.

Убийцу судили. И, поскольку он только недавно вышел из тюрьмы, дали на редкость много. При хорошем поведении, лет через шесть, то есть к своим двадцати семи годам он вернется домой. Жрать, дышать, трахаться и еще больше ненавидеть приезжих “русских”. Только уже, как в его многочисленной семье, не публично, а дома. Или на работе. Но - тихо.

Я обманул дочь. Она не хотела уезжать ни от могилы, ни из уже привычной страны. Куда-то на Север. В "холодную Беларусь". Я сказал, что маме в Минске будет одной трудно с двумя младшими сестрами и она полгодика поможет, а потом, если захочет, вернется. Но мы ведь должны помогать друг - другу? Посмотри вокруг - больше некому.
И на новом месте, в новой стране, первые полгода она дергалась. Только куда уж...

Сегодня у нас в Беларуси дома растет замечательная внучка Машенька - Маруся- Мириам.

А в Израиле, тоже у нас дома - ШанИ и Юра.

Земля, она же большая и, одновременно, маленькая.
Как жизнь.
Но не люди...

Александр Юрьевич Ступников
Самолёт - 06/06/13 23:33
Заголовок сообщения:
А чего-нибудь более весёлого у вас не найдётся? pain25.gif
Дронго - 07/06/13 6:02
Заголовок сообщения:
Ви хочете песен ? Их есть у меня ! Вот вам , повеселее . http://www.boti.ru/node/89638 Наслаждайтесь .
Самолёт - 07/06/13 17:09
Заголовок сообщения:
Я этим чуть ли не каждый день наслаждаюсь!
Дронго - 08/06/13 5:17
Заголовок сообщения:
Вам ваще не угодишь ! То вам грустно , то заумно , то на правду не похоже . icon_lol.gif
Самолёт - 08/06/13 23:32
Заголовок сообщения:
Дронго писал(а):
Вам ваще не угодишь ! То вам грустно , то заумно , то на правду не похоже . icon_lol.gif

Похоже,похоже.Поэтому и раздражает,ибо я в этой правде живу. falg3.gif
Дронго - 09/06/13 5:26
Заголовок сообщения:
Не одного вас раздражает та реальность , в которой приходиться существовать . Скончался намедни Йорам Канюк , выдающийся израильский писатель . И вот отрывки из его блога - мысли , рассуждения . Очень все непросто .
Цитата:
Накануне прошлого Дня независимости «Едиот Ахронот» обратилась к Канюку с просьбой написать «введение в биографию государства Израиль». Писатель прислал горький и страшный текст:

«Была история великого успеха. Понадобилось 50 лет, чтобы вновь проклюнулись ростки (старого — ред.) иудаизма. … Мало-помалу мы создали новый народ, который уже — не мы. Сейчас в израиль­ском руководстве нет ни одного человека, который принимал участие в войне за независимость. Пришли новые. Религиозная Спарта, ультра-ортодоксальная, мессианская. Сегодня правят они. Мы уже другой народ. Они наступают, мы пытаемся защищаться — но народ не с нами. Есть толь­ко мы, живущие прошлым, у которого не было будущего.

У нас нет связи с народом нового Израиля, Израиля Биби. Он нам чужд. Мы чужды ему. Еще немного — и он захватит все, и это будет конец Государства Израиль. … Было государство — и больше нет. Новая мать будет плакать на реках вавилонских».

В конце своей жизни Йорам Канюк вел блог. Его последняя запись датирована восьмым мая 2013 го­да. Там он пишет:

«Бен-Гурион был единственным израильским лидером. Он решил изменить абсурдную реальность существования народа Израиля… Он сделал немцам предложение, от которого они не смогли отка­заться. Из-за этого Израиль стал заложником Холокоста. Я написал книгу »Человек, сын собаки" о людях, переживших Холокост. Они создают приют для сумасшедших в пустыне и ждут Бога, исчеза­ющего в облаке. Мы принесли сюда звук шагов нашего народа, тихий еврейский гром, и попали в ло­вушку. Мы создали государство на базе религии, а не народа, которым почти стали. Мы не остано­вились на пути цивилизации. Религия прилипла к нам как пиявка, потому что только так она мо­жет выжить. И вот она вернулась.

Мы так и не стали народом, а превратились в самого большого врага всего, чем пытался стать си­онизм".

Йорам Канюк завещал передать свое тело для научных исследований. Он написал в том же блоге: «Я не знаю, что будет. Я отдаю свое тело науке. Его вскроют молодые врачи. Потом я хочу, чтобы мое тело сожгли. Я не хочу лежать в костной пыли. Пусть мой прах останется в бутылке, если так захотят родственники, но потом пусть его развеют. Я уступлю место другому человеку. Мы все — единая цепь, один уходит, а другой приходит. Древние евреи не интересовались тем, что происходит после смерти».

Он снова закончил запись мыслями о себе и о стране: «У Лапида есть будущее, а у меня — прошлое без будущего. Страна, в строительстве которой я участвовал, давно закончилась, а в своем ны­нешнем состоянии она меня не интересует. Она смешная, тупая, мерзкая, темная, больная. Она долго не проживет. Раньше нам казалось, что все будет иначе».

Самолёт - 11/06/13 22:53
Заголовок сообщения:
Интересные мысли,особенно,если учесть,что человек записал из незадолго до смерти.Есть над чем подумать. pain32.gif
Дронго - 13/06/13 6:35
Заголовок сообщения:
Самое , для меня , тяжелое , что чем дольше я живу в Израиле , тем острее чувствую то , о чем он написал .
Цитата:
Страна, ...давно закончилась, а в своем нынешнем состоянии она меня не интересует. Она смешная, тупая, мерзкая, темная, больная.

То есть то , что здесь происходит мне не нравится категорически . И куда то вернуться , типа в Россию , исключено , той России , которую я знал и любил , больше нет . Про Азербайджан вообще молчу .
Какая то непроходящая тоска на душе , и чувство безысходности .
Самолёт - 13/06/13 15:01
Заголовок сообщения:
Дронго писал(а):
Самое , для меня , тяжелое , что чем дольше я живу в Израиле , тем острее чувствую то , о чем он написал .
Цитата:
Страна, ...давно закончилась, а в своем нынешнем состоянии она меня не интересует. Она смешная, тупая, мерзкая, темная, больная.

То есть то , что здесь происходит мне не нравится категорически . И куда то вернуться , типа в Россию , исключено , той России , которую я знал и любил , больше нет . Про Азербайджан вообще молчу .
Какая то непроходящая тоска на душе , и чувство безысходности .

Вы меня просто на жопу посадили своим постом! Вы всегда проявляли такой лучезарный оптимизм в отношении нашего маленького Изи...и на тебе! Может вы перегуляли по случаю юбилея СВ и у вас похмельный синдром? alc.gif
Дронго - 14/06/13 6:25
Заголовок сообщения:
Просто надеялся , что все будет хорошо . Но что то надломилось , и я вдруг понял , что меня это все , происходящее вокруг , этот карнавал недоумков , местечковых политиков и водевильных страстишек , этот пир во время чумы - дико раздражает и злит . Я не понимаю , почему люди добровольно соглашаются жить в мире абсурда , как Алиса в стране чудес . Здесь все абсурдно . От экономики до политики . От полиции до судов . Лт поведения водителей на дорогах до налогообложения . И я понял , что больше терпеть все это я не могу . Меня достало жить в еврейском местечковом анекдоте !!!
Дронго - 14/06/13 6:34
Заголовок сообщения:
Юбилею С.В. посвящается !
icon_lol.gif
Итак, в славном городе Бат-Яме ( Русалка) на берегу Средиземного моря проживал пожилой уже новый репатриант. Назовем его… Георгий. Приехал дядя Георгий в Израиль в начале 1995 года из одной маленькой кавказской республики. Иврит не «пошел», видимо в силу возраста, да и русский язык он знал не очень, а когда волновался, то и вовсе переходил на родной. Не много развлечений у пенсионера в Израиле, либо русское радио послушать, либо в шиш-беш (нарды) с соседями по двору поиграть. И вот, в канун 9-го мая (50-летие победы), в одной из своих передач радиостанция РЭКА (на русском языке) рассказала о некоем ветеране, прошедшем всю войну до Берлина и проживающем сейчас в одном из поселений на территориях. Слушая эту передачу, прослезился дядя Георгий – ведь речь шла о его однополчанине, с которым он прошел всю войну плечо к плечу. Сосед, господин Беркович, приехавший в Израиль в том самом 45-м, с номером на руке… как мог, стал выяснять причину слез. Кое как поняв причину (не забудьте – дядя Георгий не говорил на иврите, а господин Беркович – на русском), добрый Беркович сказал:»Ма баая?» (В чем проблема?)
- Ты умеешь водить машину?
- Умею!
- Бери мою, я тебе нарисую, как ехать – и езжай к другу!
Дядя Георгий, который без карт и переводчиков прошел всю Россию и пол-Европы, решил, что на родной земле ему нечего бояться. На том и порешили. Радости старика не было предела. Он купил водки (праздник все-таки), какой-то закуски, сделал какой-то кавказский кулинарный шедевр из баранины, и, сложив все это в большую сумку, рано утром отправился в путь. Ехал он не спеша, благо дороги из-за раннего часа еще не были загружены. И пока дядя Георгий едет, я бы хотел обратить внимание читателей на некоторые детали.
Машина господина Берковича – старенькая Субару 70-х годов, известная в Израиле по прозвищу «Субару шодедим» - Субару грабителей… такая уж у нее печальная слава.
Как и все кавказцы, дядя Георгий был очень смуглым, и щетина на его морщинистых щеках отрастала буквально на глазах.
Большая сумка с самым дорогим содержимым покоилась на пассажирском сидении, надежно пристегнутая ремнем безопасности.
В машине не работало радио, и чтобы любимому деду не было скучно, внук дал ему в дорогу свой радиоплэер с наушниками и чудом сохранившуюся кассету Аллы Пугачевой. Запомните эти детали!
Поселение, в котором проживал однополчанин, находилось на Западном берегу реки Иордан, в районе перекрестка Тапуах. Кое-как дядя Георгий доехал почти до места, но проскочил нужный ему поворот. Вовремя поняв свою ошибку, он сориентировался по карте (спасибо господину Берковичу) и развернулся назад. Через пару километров он подъехал к КПП израильских пограничников. Туда его пропустили беспрепятственно – старая Субару, на которых перемещались очень многие арабы, смуглый старикан… короче, его приняли за араба. Но назад, чтобы въехать в Израиль, нужно было предъявить документы!
И пограничники снова приняли дядю Георгия за араба. Два солдата – репатрианты из Эфиопии – с М-16 на перевес подошли к старой Субару, требуя предъявить документы. Но, как мы уже знаем, наш кавказский ветеран не знал иврита и, пробормотав что по-русски, от волнения перешел на родной язык. Сыны Африки русский язык тоже не знали, а тем более – гортанный язык кавказского народа, звучащий так похоже на арабский. И накал страстей стал повышаться. Уже и лица стали более злыми и автоматы направлены в открытые окна машины. Дядя Георгий почему-то инстинктивно схватился правой рукой за сумку с ценным содержим. Да и наушники от плэера упали на пол, оставив на коленях старика тонкий провод. Короче, можно понять пограничников, решивших, что перед ними террорист, в огромной сумке – бомба, а провод не иначе как от взрывателя. Удалившись на некоторое расстояние, пограничники устроили «совет в Филях». Естественно, все движение через КПП было заблокировано. Посоветовавшись по радио с кем-то из начальства, было принято мудрое решение – подогнать к КПП танк, благо совсем недалеко находилось танковое подразделение. Танки в Израиле быстрые… И вот спустя некоторое время к опустевшему КПП (было объявлено о бомбе в машине), громыхая гусеницами подъехал танк!!! Дальнейшие переговоры велись уже по громкой связи – никто из солдат не хотел приближаться к машине с бомбой. Танкисты еще раз вежливо попросили(на иврите) старика выйти из машины с поднятыми руками, а старик еще раз на своем гортанном языке отчаянно прокричал, что ни слова не понимает. Поняв, что по-хорошему «араб» не понимает, танкисты пригрозили просто уничтожить его вместе с бомбой и машиной выстрелом из танкового орудия. Никаких изменений в ситуации. И когда танковое орудие было опущено в низ, по направлению к старенькой Субару, по пыльному лицу старика покатились слезы… слов уже не было. Но стрельнуть из пушки в человека, глаза которого ты видишь – дело не легкое. И интеллигентный ленинградец Лева, призвав на помощь всю мощь великого и могучего русского языка в последний раз прокричал в громкоговоритель о том, в какие отношения он вступает со стариком, его мамой, сестрой и всем его народом… Услышав «знакомую» речь, дядя Георгий широко улыбнулся, вышел из машины и с криками: «Где же ты раньше был, сынок?», бросился целовать танк. Левка понял в чем дело! Наступило перемирие. Теплую водку из пластиковых стаканчиков пили даже эфиопы. А когда выпили за победу, за мир и за дружбу народов, Левка сел за рычаги танка, и отодвинул боевую машину освобождая дорогу ветерану и его "Субару". А джип пограничников почетным эскортом сопровождал дядю Георгия до поселения, где жил его фронтовой друг.
На обратном пути все было проще и легче. Родственники ветерана сообщили пограничникам, и джип с теми же самыми эфиопами сопровождал гордого дядю Георгия до самого центра страны.
Вот такая история о дне Победы… русского языка над танком!
Самолёт - 14/06/13 18:51
Заголовок сообщения:
Дронго писал(а):
Просто надеялся , что все будет хорошо . Но что то надломилось , и я вдруг понял , что меня это все , происходящее вокруг , этот карнавал недоумков , местечковых политиков и водевильных страстишек , этот пир во время чумы - дико раздражает и злит . Я не понимаю , почему люди добровольно соглашаются жить в мире абсурда , как Алиса в стране чудес . Здесь все абсурдно . От экономики до политики . От полиции до судов . Лт поведения водителей на дорогах до налогообложения . И я понял , что больше терпеть все это я не могу . Меня достало жить в еврейском местечковом анекдоте !!!

У вас есть российское гражданство? Если есть попробуйте пожить в современной русской былине.Сравните,сделаете соответствующие выводы и примете решение.Да,кстати,а может это возраст?! pain25.gif
Дронго - 20/06/13 5:31
Заголовок сообщения:
Навероно , так и сделаю . icon_smile.gif
Самолёт - 20/06/13 23:59
Заголовок сообщения:
Дронго писал(а):
Навероно , так и сделаю . icon_smile.gif

Ага,а я поверил! Хорош беса гнать! 150.gif
Дронго - 21/06/13 5:57
Заголовок сообщения:
Нет , я имею в виду другое . Родичи в России давно зовут погостить, так может , действительно , съездить , взглянуть на их жизнь изнутри . Зовут и сочинские , и московские и ростовские . Было бы любопытно устроить такой тиюдьчик , вы не находите ?
Самолёт - 21/06/13 18:04
Заголовок сообщения:
Дронго писал(а):
Родичи в России давно зовут погостить...
Погостить-святое дело! А по возвращению-отчётик пожалуйте. deal.gif
Дронго - 12/07/13 18:01
Заголовок сообщения:
Этакие одесские (считай еврейские) мини-байки . Каждый диаложек или реплика - практически произведение искусства . Итак , добро пожаловать на Привоз !

– Сколько стоит пучок петрушки?
– Пятьдесят копеек.
– А пучок сельдерея?
– Пятьдесят копеек.
– А сколько пучок петрушки и пучок сельдерея?
– Гривна двадцать.
– Позвольте, – возмущается женщина, – как это получается? Пучок петрушки – пятьдесят, пучок сельдерея – пятьдесят, а вместе два пучка – гривна двадцать! Откуда еще двадцать копеек?!
– А вы что считаете, что мимолетная близость уже совсем ничего не стоит?

– Почем ваша курочка?
– Это не курочка. Это петушок.
– То-то я смотрю он такой утомленный.

– Товарищ продавец, я купила у вас яйца. Вы сказали мне, что они домашние, а они совсем не домашние!
– А какие они по-вашему?
– Какие угодно, но только не домашние!
– А что, вам Украина – уже не дом родной?

Дама, указывая на некий экзотический фрукт, спрашивает у продавца:
– Скажите, а сколько это стоит?
– Пять гривен.
– Скажите, а как это называется?
– Не знаю.
– Ну, вы же должны знать! Вы же продавец!
– А я не знаю.
– Ну, назовите его как-нибудь!
– Как – “как-нибудь”?
– Ну, как хотите!
– Ну, как, например?
– Ну, хоть морковка!
– Ну, морковка!
Дама задумчиво смотрит на экзотический фрукт:
– Нет, за такую цену я морковку брать не буду.

Табличка на весах: “Вес, в принципе, точный!”

Женщина покупает поросенка. Около часа его крутит, вертит, нюхает, раздвигает ножки, нажимает на животик, заглядывает под хвостик, чешет спинку. Продавец долго смотрит на происходящее, а потом так спокойно говорит:
– Мадам, если вы хотите его реанимировать, то уже попробуйте рот в рот, а то он так у вас не оживет.

Объявление по репродуктору: “Граждане продавцы! При обвешивании соблюдайте рамки приличия!”

К прилавку подходит мулат. Продавщица:
– Я уже знаю, что вы хотите! Вы хотите кило бананов!
– Почему кило бананов?
– Вы – негр, значит вам надо кило бананов!
– Я не негр. Я – мулат.
– Ну, возьмите тогда полкило.

Женщина покупает картошку. Продавец взвешивает. Женщина:
– А на “поход”?
Продавец кладет сверху одну картофелину.
– А еще немного на “поход”?
Продавец кладет еще одну картофелину.
– Ну, еще хоть одну на “поход”!
Продавец:
– Послушайте, мадам, вы что, в поход одна пойдете или всех своих родственников прихватите?

Покупатель:
– Почем?
– Гривна пятьдесят.
Покупатель морщится. Продавец:
– Ну, чтобы взять, то гривна двадцать.
Покупатель:
– А гривна пятьдесят – это что, чтобы не взять?

Объявление по репродуктору: “Граждане! Если вы из чистого любопытства хотите узнать, на сколько вас обвесили, то это вы можете сделать на контрольных весах. Показанный ими точный вес вас неприятно удивит!”

Рыбный ряд. Продавец:– Женщина, что вы думаете! Берите! Живой карп! Пять минут назад только плавал!– А почему он не двигается, и жабры у него какие-то бледные?– Мадам, это он застыл и побледнел от волнения при виде вашей ослепительной красоты.

Молочный корпус.
– Это сметана или сливки?
– А что вам надо?
– Сливки.
– Ну, тогда это сливки.

— Мужчина, идите сюда! Попробуйте уже мое молоко.
— Если оно правда ваше, зачем мне пробовать? Что я, грудной?
— Шо вы цепляетесь к словам? Ну не моё, моей коровы. Зато молоко — что-то особенное. Вы попробуйте…
— Так… Я уже попробовал.
— Ну что?
— Теперь я хочу спросить: вы не хотите купить своей корове зонтик?
— Чего вдруг? Почему зонтик?
— Потому что у неё в молоке очень много воды.

В киоске выстроилась очередь за сыром. Пожилая бабушка говорит юной продавщице:
— Деточка, будь ласка, свешай мне, пожалуйста, десять грамм сыра.
— Сколько?!
— Десять.
— Вы что, издеваетесь?
— Боже упаси! Коли бы я издевалась, я бы тебя ещё попросила нарезать.

Женщина покупает поросенка. Продавец:
– Женщина, вы его понюхайте! Он же пахнет, как живой!

Покупатель:
– А почему у вас с той женщиной куры одинаковые, а ваши настолько дороже?
– Это не у меня дороже, это у нее дешевле! Это потому, что у нее куры старые и сами умерли.
– И что – это правда?
– Ну, не совсем чтобы правда. Но я вам, как родному, скажу: это моя подруга, мы поссорились, и я так вам говорю и такую цену держу, чтобы у нее ничего не покупали.
– Так и у вас же с такой ценой никто ничего не купит!
– Ну и что?! Зато и у нее никто ничего не купит!

Женщина выбирает колбасу. Продавец советует:
– Сударыня, вы ее понюхайте! Это же не колбаса! Это же духи!

Возле ряда солений женщина продает детские рейтузы. Подходит покупательница.
– Мне такие красненькие, на мальчика.
– А сколько лет мальчику?
– Восемь.
– Вот эти на восемь.
– Но он большой у меня. Выглядит на десять.
– Вот эти будут на десять.
– Но зачем ему на десять, если ему восемь.
– Тогда берите эти. Они на восемь.
– Но зачем ему эти на восемь, если он выглядит на десять.
Продавщица долго смотрит на покупательницу:
– Мадам, вон видите, старичок продает свистки. Так идите и купите. Это будет вашему мальчику и на восемь лет, и на десять лет, а, может, и на всю жизнь, если ваш сынок такой же ненормальный, как и его ударенная мамаша!
Это еще не все. Сбоку подходит другая покупательница, постарше:
– А на пятьдесят шесть у вас есть?
– Вы имеете в виду пятьдесят шестой размер?
– Нет, на пятьдесят шесть лет. Мужу.
– Знаете что, женщина. Мне кажется, что вам стоит поторопиться, потому что тот старичок со свистками уже уходит, и вам уже может не достаться!

– Скажите, этот арбуз херсонский?
– Херсонский.
– Так я был недавно там, так все арбузы еще неспелые!
– Ну и что?
– Как – “ну и что”? Этот ваш “херсонский” арбуз хорошо пахнет турецким базаром!
– Ой, успокойтесь, ради бога! Ну, сколько там от той Турции до того Херсона!

Рыбный ряд. Продавщица торгует угрями. Возле прилавка стоит женщина с невеселым взглядом. Продавщица:
– Женщина, почему вы такая грустная? Что, неприятности в семье? Что, муж – сволочь? У меня тоже – сволочь! Так я вам от этого скажу один рецепт. Я им всегда пользуюсь, и мне очень помогает. Слушайте: покупаете у меня угря, приходите домой… Как зовут мужа? Вася? Хорошо! Пусть – Вася! Называете угря Васей, кладете его на раскаленную сковородку и смотрите, как он, сволочь, извивается! Очень помогает.

— Мужчина, берите свежую рыбу!
— А она действительно свежая?
— Что за вопрос? Только что из моря.
— А почему она закрыла глаза? Спит?.. А почему она так воняет?
— Слушайте, мужчина, когда вы спите, вы за себя можете отвечать?

Табличка воле продавца колбасы: “Господа попрошайки и бомжи! Помните: бесплатная колбаса бывает только на мясокомбинате и то, если вы там работаете!”

Разговаривают две женщины.
– Послушайте, оказывается “Привоз” – экстремальное место!
– Это почему?
– Так сказали мои родственники с российского Нечерноземья после того, как я сводила их на “Привоз”.
– Я сейчас угадаю. Сильно воруют?
– Нет.
– Обвешивают?
– Нет.
– Некачественные продукты?
– Снова нет.
– Так почему же?
– После получасовой прогулки вдоль колбасного ряда мужа двоюродной сестры еле удалось откачать!
– Что же случилось?
– Чуть не захлебнулся слюной!

По “Привозу” идет тучная дама, а в двух шагах за ней плетется с огромными сумками худосочный муж. За хлястик одной из сумок держится, болтаясь в разные стороны, ребенок. Мужчина:
– Сынок, поверь моему горькому опыту: никогда не женись! Ребенок долго думает, ковыряясь пальчиком свободной руки в носу, а потом резонно спрашивает:
– Папа, а с кем я тогда буду делиться своим горьким опытом?

Объявление по репродуктору: “Внимание, граждане покупатели! На территории рынка “Привоз” введена новая услуга: малое предприятие “Нежность” окажет вам почти безвозмездную помощь в возврате недовеса исключительно за половину этого же недовеса!”

Женщина продает “голубых” раков. Рядом стоит молодая покупательница и долго смотрит, как они шевелятся. Продавщица:
– Дама, что вы думаете? Надо брать!
– Ой, даже не знаю! Никогда не ела именно “голубых” раков!
– А что вас смущает? Их ориентация? Так в кипятке они ее быстро поменяют!
– Вот я стою и думаю о своем молодом человеке: насколько все-таки с этими раками проще!

Колбасный ряд. Продавщица:
– Мужчина, что вы каждый день ходите по всему ряду, пробуете и ничего не покупаете? Вам что – ничего не нравится?
– Нравится.
– Так у вас, наверное, денег нет.
– Есть.
– Так в чем же дело? Покупайте!
– А зачем?
– Как – “зачем”? Ну, чтобы покушать!
– А я что делаю?!

Покупатель очень долго выбирает, перебирает, вздыхает. Продавец решил помочь:
– Мужчина, ну что вы такой нерешительный?! Уже или берите, или покупайте!

Продавец с вязками сушеных грибов. Женщина:
– Грибы из Чернобыля?
– Да вы что? В Чернобыле из-за радиации они большие, как лопухи, а эти маленькие, аккуратненькие.
– Ну, давайте.
Берет, платит, уходит. Продавец, задумчиво глядя на грибы:
– Да, чернобыльские грибы большие, как лопухи… Но, если их нарезать кусочками!

Здоровенный дядька в соломенной шляпе тащит две кошелки ярко-красных помидоров.
— Дядько, дядько! Где вы брали таки гарны помидоры?
— Да вон же, в соседнем ряду.
— И шо, много народу?
— Да никого не было. Даже продавца.

Вдоль столов идет мужчина с длинной палкой в руке, на которой висят огромные бюстгальтеры. Мужчина:
– Бюстгальтеры для женщин! Бюстгальтеры для женщин!
Проходящая мимо женщина с огромными сумками:
– Да, как сейчас эти мужики жрут, то я не удивлюсь, если скоро появятся бюстгальтеры для мужчин!

Тот же мужчина – продавец бюстгальтеров:
– Бюстгальтеры всех размеров! Бюстгальтеры всех размеров!
Женщина:
– Почему вы говорите, что у вас бюстгальтеры всех размеров, а есть только одного и такого большого?
– Так в него же все размеры помещаются!

Мужик-алкаш, чуть покачиваясь, стоит рядом с женой. Мимо проходят два бизнесмена. Один, набирая номер по мобильному телефону, спрашивает у другого:
– Какой код Киева?
– Ноль сорок четыре.
Мужик, услышав это, говорит с вызовом жене:
– А ты на меня “наезжаешь”: “Алкаш! Алкаш!”. Ты слышала: уже целые города кодируют!

Продавец продает яйца, на вид явно куриные:
– Страусиные яйца! Покупайте страусиные яйца!
Подходит покупательница, берет в руку одно яйцо и долго его рассматривает:
– Что, действительно страусиное яйцо?
– Или!
– А почему такие маленькие?
– А это порода такая.
– Какая?
– Страус-пигмей!

Продавщица очень маленького роста приходит в обновке и демонстрирует ее подругам:
– Девочки, ну как я вам?!
– Ленка! Ты вообще! Прямо как ранняя молодая картошечка!
– Что, такая же классная?
– Не-а! Такая же мелкая!

Мужчина продает сантехнику:
– Краны! Прокладки! Краны! Прокладки!
Подходит интеллигентная женщина “бальзаковского” возраста:
– Простите, мужчина! А они у вас с крылышками?
– Что с крылышками?
– Ну, прокладки.
– (устало) Ага! С крылышками… И краны с пропеллерами!

Объявление по репродуктору: “Граждане приезжие! Если на нашем рынке у вас вытащили кошелек с деньгами – не огорчайтесь! Это у нас бывает”.

Женщина – продавец веников не замечает стоящего рядом милиционера:
– Веники! Покупайте веники! Легким и ненавязчивым движением руки вы можете при помощи веника быстро избавиться от любого мусора! (увидев разозленного милиционера, быстро растворяется в толпе.)

Мужчина:
– Медвежья шапка! Абсолютно новая натуральная медвежья шапка!
Подходит женщина:
– Мужчина, вы говорите, что новая, а она вся в дырах!
– Это дыры не от старости, мадам!
Женщина язвительно:
– А от чего?
– От пуль!

Мужчина:
– На этом “Привозе” какой-то прямо-таки жуткий матриархат!
Женщина:
– Ой, прямо-таки все женщины вас обижают!
– Почему “обижают”?
– А почему тогда – “жуткий матриархат”?
– Ну, жутко матерятся!

Цыганка:
– Красавец! Позолоти ручку!
Мужчина, кладя ей в руку деньги, спрашивает:
– А как тебя зовут?
– Соня!
И, увидев милиционера, она быстро исчезает в толпе вместе с деньгами. Мужчина задумчиво:
– Наверное, именно так в Одессе появилась Сонька-Золотая Ручка.
Самолёт - 12/07/13 22:43
Заголовок сообщения:
Зразу видно,что основные носители юмора покинули Одессу.Ниже среднего! pain25.gif
Дронго - 30/07/13 18:50
Заголовок сообщения:
Американское ....

Долгожданная встреча с другом

Вскоре после того, как развалился Советский Союз, я узнал, что в Америку приезжает мой старый институтский друг Лёва. Это известие меня взволновало. Мы не виделись и ничего не знали друг о друге — страшно подумать — почти восемнадцать лет! С трудом дождавшись дня его приезда, я отправился в аэропорт Кеннеди встречать Лёву.

И вот он стоял передо мной, мой ненаглядный Лёва, седой, морщинистый и обрюзгший, озаряя меня своей неповторимой улыбкой. Лёва, Лёва, эк тебя, родной, потрепало временем! Впрочем, по какой-то мгновенной растерянности, промелькнувшей в его глазах, я понимаю, что и я, видимо, не помолодел. Восемнадцать лет, Лёва! Восемнадцать лет!!

— Старик, ты чудесно выглядишь! — кричит Лёва, оправившись от первого шока. — Совсем не изменился!

— Ты тоже, Лёва, ты тоже! — кричу я в ответ. — Ну прямо совсем, ну ни капельки! Вот что время делает! То-есть я хочу сказать — вот оно время, прямо ничего не делает!

— Тебе привет от всех, — деловито говорит Лёва. — Все тебя помнят, все тебя любят, как прежде. И даже ещё сильнее.

— Прежде, по-моему, не очень любили.

— Любили, любили, — говорит Лёва. — Только виду не показывали. А теперь прямо-таки обожают. Как раз перед отъездом ко мне Ирка Никитина приходила. Помнишь Ирку? Она ведь с Игорем разошлась, уже давно. А теперь знаешь за кого вышла? Ты не поверишь! За Витьку Красножопых с Девятой Парковой. Помнишь Витьку?

— Нет, Лёва, извини, не помню. Ни Ирку, ни красножопого Игоря. Девятую Парковую помню, но смутно.

— Ну ты даёшь, — смеётся Лёва. Не Игорь, а Виктор. Красножопых — это его фамилия. Не можешь ты его не помнить, старик. Он на параллельном потоке учился, встречался с Маринкой Кунц. Она потом за Петьку Фёдорова замуж вышла. У них сыну уже восемнадцать лет. Очень хороший парень, английскую школу закончил… Он тоже ко мне недавно приходил. Дядя Лёва, говорит, поедете в Америку, передайте дяде Саше, что мы его все помним и любим.

— У тебя в Америке есть дядя?

— У меня нет. У него тоже. Это он тебя так называет — дядя Саша.

— Ага. Это, значит, он меня помнит и любит?

— Конечно, старик! Я же тебе говорю — все тебя помнят и любят. Мишка с Нинкой тоже привет передавали.

— Какая Нинка?

— Нинка. Витькина жена.

— Кто такой Витька?

— Нинкин муж. У Нинки дочь от первого брака вышла замуж за Виткиного сына от второго брака, у которого первая жена по матери была еврейка. Они теперь всей семьёй в Израиль собираются. Уже разрешение получили, пытаются билеты достать.

Мы поднялись на крышу здания Дельты, и я с трудом разыскал свою машину. Она стояла между Корветом и Ягуаром, достойно отсвечивая малиновым золотом. Я специально вымыл её к Лёвиному приезду.

— Тойота Камри 92-го года! — гордо доложил я, открывая багажник. — Последнее слово автомобильной техники! Бестселлер Америки!

Лёва с трудом запихнул в багажник свой бесформенный, невероятных размеров чемодан и перевёл дух.

— Всё подарки, подарки, — сказал он. — Столичная водка, армянский коньяк. А тебе, старик, я достал кое-что особенное. Ну-ка, попробуй угадать. Не можешь? Полный набор пластинок Щурацкого, вот что! Ну как, угодил?

— Колоссально, — сказал я, не зная, как реагировать. — Кто такой Журавский?

— Ну, ты даёшь, старик! Не Журавский, а Щурацкий. У нас его в каждой подворотне слушают. А уж у вас-то в Америке и подавно должны его знать!

… Мы неслись по Belt Parkway в плотном потоке машин. Слева раскинулся Атлантический океан; на рейде дремали неподвижные танкеры. Впереди выступили и начали приближаться очертания моста Verozano Narrows. Почему-то именно этот момент я представлял себе в течение последних нескольких месяцев, с тех пор, как начал ждать Лёвиного приезда. Belt Parkway. Океан. Мост Верозано. И впереди самое удивительное на свете — Манхэттен. Этот маршрут из Аэропорта я проигрывал снова и снова в сладостном ожидании встречи с другом.

— Сейчас мы в Бруклине, — сказал я. — Впереди мост через пролив Верозано. Мы можем поехать через этот мост, пересечь остров Staten Island, и оттуда попадём в Нью Джерси. Это самый короткий путь домой. Но если ты не устал, я могу провезти тебя через Манхэттен. Хочешь?

— Я не устал, старик, — сказал Лёва. — Делай как тебе удобнее. Да, а Коля Николаев перешёл из Главпромстройпроекта в Промстройглавпроект на должность зам. Главного инженера. У него в подчинении теперь работает Мишка Лыскунин. Мишкин брат женился на двоюродной сестре Василия Иваныча Каца. Сам Василий Иваныч вышел из партии и вошёл….

Я с остервенением перестроился в правый ряд и вышел на Верозано.

— Поедем домой, Лёва.

Мы сделали лихую петлю в двести семьдесят градусов и помчались на запад где-то между небом и океаном. Справа вдали мерцал огнями Манхэттен, который мне так хотелось показать своему другу. В машине воцарилась пауза. Я сказал, чтобы разрушить молчание:

— Обрати внимание на этот мост. Вершина инженерно-строительного искусства. До недавнего времени это был самый длинный пролёт в мире.

— О, ты мне напомнил! — обрадовался Лёва. — Наш-то Мостониипроект расформировали и создали из него два института с прямым подчинением главку. Директором одного института назначили бывшего главного инженера мостоотряда номер два, а второго…

Мы на секунду остановились заплатить toll и поехали дальше через Staten Island по двести семьдесят восьмой дороге. Лёва неожиданно прервал свой рассказ и удовлетворённо хихикнул.

— Ну точно, — сказал он. — Так я и думал. Что у нас, что у вас, один чёрт.

— Ты о чём, Лёва?

— О ваших гаишниках. Такие же взяточники.

— Что такое гаишники, Лёва?

— Ладно, старик, не прикидывайся. Свою Америку выгораживаешь, что ли? Я же видел — ты ему только что сунул пятёрку.

— Не пятёрку, а шесть долларов. Плата за проезд по мосту.

— Как плата? — оторопел Лёва. — Официальная плата? Чтобы проехать по мосту, надо платить деньги?

— Не по всем. По этому — надо.

— Ну, знаешь, это безобразие! — констатировал Лёва. — Хуже, чем у нас! Как вы только такое терпите!

Взятки на дорогах он хоть и не одобрял, но принимал, как нечто естественное. Но зато плата за проезд по мосту вызвала его искренний гнев. Я сказал, как бы оправдываясь:

— Капитализм, Лёва. Что поделаешь.

— Теперь вижу, — наконец успокоился Лёва. Да, так я не закончил про Мостониипроект. Директором второго института назначили…

Остаток дороги и весь последовавший за этим вечер я слушал Лёвины повествования про реорганизацию московских проектных институтов, про новости российского кино и про семейные дела наших однокурсников, которых я не помнил. Это было неожиданное и почти насильственное возвращение в тот далёкий мир, который я с облегчением покинул восемнадцать лет назад. Мир этот был для меня давно отторгнут и лишён смысла. Он был пуст, как вакуум внеземного пространства, в который звёздочками были вкраплены воспоминания о нескольких самых близких друзьях, таких, как Лёва.

Остановился он у меня всего на два дня; путь его лежал в Чикаго, где с недавнего времени жила его дочь с мужем. Оба дня мы ездили по Нью Йорку, заходили в музеи, обедали в пиццериях и китайских ресторанах. По вечерам он заставлял меня слушать пластинки Щурацкого, который оказался не бардом, как я ожидал, а конферансье. Я не всегда понимал злободневные шутки Щурацкого, но смеялся, чтобы не обидеть Лёву. При этом мы пили армянский коньяк. Коньяк обладал резким дешёвым запахом, но в этом было своё достоинство: он заглушал устойчивый запах курева и пота, исходивший от Лёвы.

Вопросов про окружающий его мир Лёва не задавал, хотя был за границей впервые. Мои рассказы про Нью Йорк, про американские банки и системы страховок, про предвыборную кампанию и итальянскую кухню падали в пустоту. Когда я умолкал, он обычно говорил ŤДа-а, дела…ť и начинал пересказывать содержание последнего спектакля театра на Таганке или объяснять принцип организации каких-то ведомств в Советском Союзе. Тогда его рассказы падали в пустоту. Однажды он вдруг спросил:

— Сколько стоит машина в Америке?

— Какая машина? — не понял я.

— Ну, вообще. Машина. Сколко стоит?

— Не знаю, старик, — окончательно растерялся я. — По-разному. Смотря, какая машина.

— Ну, ты даёшь, старик, — рассмеялся Лёва. Столько лет здесь живёшь и не знаешь, сколько стоит машина…

В другой раз это был не вопрос, а скорее комментарий. Лёва с увлечением и даже, как мне показалось, с каким-то хвастовством рассказывал, как у них все числятся на работе, и при этом никто ничего не делает. Этот рассказ он неожиданно закончил так:

— Да и у вас, старик, то же самое.

— С чего ты взял? — искренне удивился я.

— Что ж я не вижу, старик! Ты уже два дня болтаешься со мной по городу. Даже ни разу не заглянул на работу, хотя бы для виду.

— Зачем мне заглядывать, Лёва? Я в отпуске. Специально взял два дня, чтобы провести их с тобой.

— Отпуск! — закричал Лёва. — Свой кровный отпуск! Старик, ты сошёл с ума! Неужели нельзя было сказать, что ты пошёл в библиотеку? Или на какое-нибудь совещание?

— Нет, Лёва, нельзя.

— Да-а, дела, — заключил Лёва. — Я смотрю, у вас тут ещё хуже, чем у нас…

Меня поражала Лёвина память. Он мог часами рассказывать истории нашего с ним студенчества, истории, героем которых был я и которые при этом я совершенно не помнил. Впрочем, после того, как он мне в деталях описывал, как мы ночью готовились к экзамену по гидравлике, или как нас вместе снимали с крыши поезда Москва-Гагры, мне начинало казаться, что теперь я вспомнил этот эпизод, ну конечно же, чёрт возьми, конечно, именно так всё и было, как это я мог забыть! Это был удивительный феномен, который, впрочем, легко можно было объяснить. Лёва жил одной непрерывной жизнью, плавной, как восходящая кривая, и он легко скатывался в своих воспоминаниях по этой кривой в любую точку своего прошлого. По сути, его прошлое было неотрывной частью его настоящего. Моя же жизнь была разрублена на две независимые части моментом отъезда из Советского Союза. Они не соприкасались и не пересекались, это были две отдельные жизни. Между ними зияла пропасть.

Через два дня я отвёз Лёву обратно в аэропорт Кеннеди. Большую часть пути мы молчали. Всё было сказано. Но важнее всего было то, что не было сказано, но что каждый из нас понимал и чувствовал по-своему. Я спросил:

— На обратном пути заедешь?

— Нет, старик, спасибо. У меня прямой билет, без остановки. Два часа в Нью Йорке между самолётами, и — дальше.

— Хочешь я приеду в аэропорт на эти два часа?

— Нет, старик, не надо. Зачем ты будешь мотаться? Мы уже обо всём поговорили…

В аэропорту Лёва сдал в багаж свой чемодан, зарегистрировал билет и вернулся ко мне.

— Ну вот, старик, пора прощаться. Спасибо тебе большое за приём. Всё было прекрасно. Приеду домой — всем расскажу.

— Спасибо тебе, Лёва, что заехал. Приезжай ещё. Всем там, конечно, привет. Этой, как её…

— Ирке?

— Во-во. Ирке. И этому тоже, как его… Игорю.

— Может, Виктору?

— Ну да, конечно. Виктору. В общем — всем. Большой привет.

Объявили посадку, мы расцеловались, и Лёва пошёл по коридору. Шёл он как-то медленно и неуверенно, словно пытаясь вспомнить что-то важное. Вдруг он остановился, обернулся и, увидев, что я не ушёл, побежал назад.

— Старик, сказал он сквозь одышку. — Извини… старик…

— Что случилось, Лёва?

Он сделал знак рукой: дескать, подожди, дай перевести дух. И ещё другой знак: дескать, ничего не поделаешь, такой возраст. Наконец, дыхание вернулось к нему.

— Старик, ты извини, — сказал он смущённо. — У меня к тебе просьба. Это, наверно, не очень красивая просьба. Извини, старик.

— Ну, ну, говори. Что случилось?

— Ничего. Просто… Как бы это сказать… Можно я им там, в Москве, не буду говорить про нашу встречу? Просто скажу, что я тебя не нашёл. Они, конечно, там ждут с нетерпением, хотят всё знать про тебя. А я скажу: извините, ребята, не видел. Не нашёл. Ты не против, старик?

— Делай, как считаешь нужным, Лёва.

— Понимаешь, старик… Как бы это объяснить… Мне трудно будет им рассказать всё, как есть. И как мы с тобой общались, и какой ты теперь. И как тебя всё во мне раздражает, только не надо со мной спорить, старик, что ж я не вижу, что ли? Самого главного я всё равно не смогу им объяснить. В общем, это правда, что я тебя не нашёл. Ты — это не ты, старик. Ты — другой человек.

— Я знаю Лёва, — тихо сказал я.

— Прощай, старик.

— Прощай.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл на посадку в самолёт.

-------------------------------------------------------------------------------
Дронго - 19/08/13 19:11
Заголовок сообщения:
Нечто из жизни литераторов :

Неожиданный пассаж...


Отрывок из стенограммы. Повестка дня: "Обсуждение литературной деятельности беспартийного писателя Ильи Григорьевича Эренбурга".

Отрывок из выступления Анатолия Суркова: "Я предлагаю товарища Эренбурга исключить из Союза советских писателей за космополитизм в его произведениях".
Николай Грибачев: Товарищи, здесь очень много говорилось об Эренбурге, как о видном и чуть ли не выдающемся публицисте. Да, согласен, во время Отечественной войны он писал нужные, необходимые для фронта и тыла статьи. Но вот в своем многоплановом романе "Буря" он похоронил не только основного героя Сергея Влахова, но лишил жизни всех русских людей - положительных героев. Писатель умышленно отдал предпочтение француженке Мадо. Невольно напрашивается вывод: русские люди пусть умирают, а французы - наслаждаются жизнью? Я поддерживаю товарищей Суркова, Ермилова, Софронова, что гражданину Эренбургу, презирающему все русское, не может быть места в рядах "инженеров человеческих душ", как назвал нас гениальный вождь и мудрый учитель Иосиф Виссарионович Сталин.



Михаил Шолохов: Эренбург - еврей! По духу ему чужд русский народ, ему абсолютно безразличны его чаяния и надежды. Он не любит и никогда не любил Россию. Тлетворный, погрязший в блевотине Запад ему ближе. Я считаю, что Эренбурга неоправданно хвалят за публицистику военных лет. Сорняки и лопухи в прямом смысле этого слова не нужны боевой, советской литературе…

Илья Григорьевич Эренбург: Вы только что с беззастенчивой резкостью, на которую способны злые и очень завистливые люди, осудили на смерть не только мой роман "Буря", но сделали попытку смешать с золой все мое творчество.
Однажды в Севастополе ко мне подошел русский офицер. Он сказал: "Почему евреи такие хитроумные, вот, например, до войны Левитан рисовал пейзажи, за большие деньги продавал их в музеи и частным владельцам, а в дни войны другой Левитан вместо фронта устроился диктором на московское радио?".
По стопам малокультурного офицера-шовиниста бредет малокультурный академик-начетчик. Бесспорно, каждый читатель имеет право принять ту или иную книгу, или же ее отвергнуть. Позвольте мне привести несколько читательских отзывов. Я говорю о них не для того, чтобы вымолить у вас прощение, а для того, чтобы научить вас не кидать в человеческие лица комья грязи.
Вот строки из письма учительницы Николаевской из далекого Верхоянска: На войне у меня погибли муж и три сына. Я осталась одна. Можете себе представить, как глубоко мое горе? Я прочитала ваш роман "Буря". Эта книга, дорогой Илья Григорьевич, мне очень помогла. Поверьте, я не в том возрасте, чтобы расточать комплименты. Спасибо вам за то, что вы пишете такие замечательные произведения.
А вот строки из письма Александра Позднякова: Я - инвалид первой группы. В родном Питере пережил блокаду. В 1944 году попал в госпиталь. Там ампутировали ноги. Хожу на протезах. Сначала было трудно. Вернулся на Кировский завод, на котором начал работать еще подростком. Вашу "Бурю" читали вслух по вечерам, во время обеденных перерывов и перекуров. Некоторые страницы перечитывали по два раза. "Буря" - честный, правдивый роман. На заводе есть рабочие, которые дрались с фашизмом в рядах героического Французского Сопротивления. Вы написали то, что было, и за это вам наш низкий поклон.
И вот еще одно, самое важное для меня письмо: Дорогой Илья Григорьевич! Только что прочитал Вашу чудесную "Бурю". Спасибо Вам за нее. С уважением И. Сталин.
Все присутствующие встали и бурно зааплодировали…
Самолёт - 19/08/13 22:11
Заголовок сообщения:
А вы роман "Буря" читали? Уверен,что нет.Обязательно прочтите,опосля устроим диспут о литературных предпочтениях тов Сталина И.В. val.gif
Дронго - 20/08/13 5:53
Заголовок сообщения:
Каюсь , не читал . icon_rolleyes.gif
Самолёт - 20/08/13 22:17
Заголовок сообщения:
Дронго писал(а):
Каюсь , не читал . icon_rolleyes.gif

Вы очень много потеряли.Обязательно прочтите.Будете приятно удивлены. pain25.gif
Часовой пояс: GMT + 2
Powered by phpBB 2.0 .0.4 © 2001 phpBB Group